смотрел на него в упор. Глеб улыбнулся долгой улыбкой и тихо,

с душевной теплотой произнес, переводя взгляд на Сашу:

– Значит, не сон. Жив, сынок. А мы так за тебя

волновались. Где ж ты побывал?

– Молчите... Вам нельзя, - тихо и нежно прошептала

Саша.

А Коля сказал:

– Я в сено спрятался, когда немцев увидел. Они к стогам

не подходили. А потом Иосифа встретил.

Глеб одобрительно кивнул, и лукавая ободряющая

улыбка сверкнула в его глазах.

– Как вы себя чувствуете? - спросила Саша голосом,

полным нежности и обожания.

– Нормально, - ответил он и, взяв ее руку в свою,

продолжал медленно, с чувством: - Рана заживет. Важно не

это. Важно, что мы живы, что мы вместе, что Бородинское

поле очистили от фашистов, что мы наступаем и будем

наступать до самого Берлина. До самой победы. Верно,

сынок?

Коля молча кивнул, а Саша крепко пожала руку Глеба, и

лицо ее запылало. А Глеб, не выпуская ее руки и глядя на

Колю, продолжал:

– После победы начнем новую жизнь. Начнем, Коля?

Вместе. Как, Александра Васильевна, согласна?

– Молчите, Глеб Трофимович, вам нельзя.
– Ясная улыбка

осветила ее пылающее лицо, а глаза блестели счастьем. Она

задыхалась от прилива чувств.

– Почему нельзя? Можно, - продолжал он неторопливо.
–

О жизни всегда можно. Думать, говорить, мечтать... Коля

пойдет учиться...

Саша приложила ладонь к его губам и, наклонившись

над ним, прошептала в глаза:

– Молчите же. Лучше я буду говорить, а вы слушайте.

Он поцеловал ее ладонь и сказал:

– Говори, Сашенька, - впервые назвав ее так.

– Кончится война, высохнут слезы вдов и матерей, -

медленно начала Саша, держа его руку, - зарубцуются раны -

телесные и душевные, вырастут дети, пойдут внуки. И будет у

них красивая, распрекрасная жизнь. Будет у них счастье.

– У них? Почему только у них? А у нас? У нас, Сашенька,

будет счастье вдвойне. Проливать кровь за Отечество - это

самое великое счастье на земле. Умирать за Отечество -

значит уходить в бессмертие. Как Виктор Иванович Полосухин,

как Александр Владимирович Гоголев, как Кузьма Акулов.

Верно я говорю, сынок?

Он опять ласково улыбнулся Коле и устало прикрыл

глаза. И от этого простого, задушевного и такого теплого слова

"сынок" в Саше пробудилось что-то первобытное, мятежное,

ненасытное, и она, не стесняясь сына, пылко прильнула к лицу

Глеба.

Загорск, 1971-1975 гг.

КНИГА ВТОРАЯ

ДЕСЯТЬ ЛЕТ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

Генерал-лейтенант Макаров Глеб Трофимович, по-

домашнему расположившись на широкой, такой обжитой и

уютной тахте, читал только что полученное письмо от Лены.

Дочь писала издалека, из студенческого строительного отряда.

Читал и мысленно говорил себе: "Как всегда - сплошные

восторги. Ах, Аленка, тяжело тебе достанется в жизни с твоим

всем ветрам открытым характером. О таких говорят: душа

нараспашку". Мысли его прервал телефонный звонок. Генерал

был один в квартире, жена - Александра Васильевна - еще не

пришла с работы.

С письмом в руках генерал подошел к телефону.

Незнакомый и в то же время кого-то напоминающий голос

спрашивал Глеба Трофимовича.

– Я слушаю, - с некоторым любопытством отозвался

Макаров.

– Глеб Трофимович, говорит Брусничкин Леонид

Викторович. Помнишь такого?

Тон бывшего комиссара - приятельски веселый, свойский,

словно они расстались неделю назад. А ведь не виделись с

сорок седьмого, ровно двадцать лет.

– Здравствуйте, Леонид Викторович. Рад вас слышать, - с

обычной учтивостью ответил Макаров и тут же прибавил: -

Вспоминал вас последние дни, читая рукопись вашего

сочинения. Вы, очевидно, знаете, что издательство попросило