голос, обратился к пограничникам: - Вы пойдете со мной.

Договорились, что из засады первым будет стрелять

командир. Его выстрел послужит для второго танка сигналом к

открытию огня.

Макаров усадил пограничников на броню своей

тридцатьчетверки, посоветовал привязаться к поручням

ремнями, чтоб не сбросило на крутых поворотах. Пробовал

шуткой подбодрить:

– Держись, ребята, ничего страшного, все будет как в

кино. Замаскированные в кустах танки стояли на опушке рощи.

Макаров и Кавбух, приоткрыв люки, наблюдали за движением

стального клина танковой армии Гудериана, охраняемого

сверху "мессершмиттами". В устрашающем грохоте моторов,

от которого дробился воздух и стонала земля, ощущались

дьявольская уверенность в своей мощи и неуязвимости и

дерзкий вызов всему живому. Восемьдесят танков,

восемьдесят стальных крепостей, в сопровождении пехоты,

посаженной на бронетранспортеры и мотоциклы, неудержимой

лавиной надвигались на маленькую златокудрую,

искалеченную бомбами рощицу, в которой, притаясь, стояли

всего два танка.

Не раз смотрел смерти в глаза Игорь Макаров; не

однажды ходил над пропастью... Но даже в последнюю ночь в

занятом немцами Орле, когда казалось, что западня

захлопнулась и ему уже не вырваться из фашистского капкана,

он не испытывал того чувства, которое охватило его сейчас.

Это был не страх, хотя чувство страха ему было знакомо. Это

было нечто иное, более страшное, чем тревога за собственную

жизнь. То было доселе неизвестное, впервые осознанное

чувство огромной всемирной беды, жуткой катастрофы,

надвигающейся над людьми, - не над ним, Игорем Макаровым

и его товарищами, что стоят рядом с ним, а над теми, что за их

спиной, в окопах и блиндажах, что под Мценском и за

Мценском, под Тулой и за Тулой, что под Москвой и в Москве.

Выстоят или будут смяты и раздавлены чудовищным,

гигантским раскаленным утюгом, за которым тянется след

примятой выжженной земли?

Катится лавина, все резче и свирепей ее гул, он не в уши

врывается, а пронизывает все тело, каждую клетку, заполняет

душу тяжелым свинцом. Вот они уже отлично видны,

ощетинившиеся жерлами пушек, дулами пулеметов. Чем

ближе к роще, тем осторожней их движение. Игорь видит, как

поворачивается хобот идущего впереди танка. И выстрел.

Затем другой. Шмелем прожужжали снаряды. За ними

пулеметная строчка. По роще. "Неужто обнаружили?" -

мелькает тревожная мысль. Снаряды летят мимо. Нет,

стреляют наобум, на всякий случай. Боятся. А ведь и вправду

боятся, трусят. Кажется, пора. Уже совсем близко. Вполголоса,

будто его могут услышать враги, он командует:

– По головному танку. .

А мысль торопливо сверлит мозг: только бы с первого

снаряда, как будто это что-то решит. Выстрел!

Сверкнула змеей в воздухе и отлетела в сторону

гусеница. Макаров недовольно поморщился, подумав о

наводчике: "Это он случайно? Или намеренно целился в

гусеницу? Подраненный танк по инерции развернулся на

девяносто градусов, выставив уязвимый бок. И Макаров не

успел скомандовать, как раздался второй выстрел, и черный

клуб дыма хлынул из смертельной раны врага. Лавина не

остановилась, напротив, она как будто ускорила движение,

отвечая шквалом огня. Но острие ее клина, направленное по

шоссе, разделилось надвое. Лавина разделилась на два

потока, образуя клещи. Две колонны повернули от шоссе -

одна вправо, другая влево, обходя рощицу с флангов. Игорь

видел, как задымился еще один танк. Он понимал, что медлить

больше нельзя, иначе два его танка окажутся в стальном

мешке. Круто развернув свою тридцатьчетверку, он прошелся

перед танком Кавбуха, высунувшись из люка, замахал рукой:

– Давай за мной! Отходим.

Маршрут отхода был ему известен: не по шоссе, а

параллельно, по обочине. Через четверть часа они подходили

к небольшой багряно-золотистой рощице, подозрительно