деревянные стволы, что тогда? Вся ваша затея пойдет

насмарку. Так?

– А мы, товарищ комиссар, на этот случай и настоящий

танк оставим, - отозвался из темноты капитан Гусев.

– Товарищи дело предлагают, - слазал Катуков и,

обращаясь к Бойко, заключил: - Я думаю, их идею надо

поддержать. А для охраны ложного рубежа одного танка,

разумеется, мало.

– Разрешите моей роте, товарищ полковник? - снова

послышался из темноты голос Гусева.

После успешного ночного рейда роты в Орел капитан

Гусев пользовался у начальства особым расположением.

– Достаточно будет взвода, - решил комбриг.

В это время к нему подошел связной и сообщил, что

генерал Лелюшенко срочно вызывает к себе командира и

комиссара четвертой танковой бригады,

Полковник Катуков был серьезно озабочен предстоящим

боем. В том, что завтра немцы будут наступать, никто не

сомневался. Комбриг понимал, что завтрашний бой будет

более ожесточенный, чем сегодняшний. "В сущности, сегодня

была всего-навсего проба сил", - думал Катуков. Он имел

довольно объективное представление о Гудериане и его

танковой армии.

Катуков был озабочен и судьбой танковой роты старшего

лейтенанта Александра Бурды, который в одно время с

капитаном Гусевым ушел в ночной рейд в стан врага и до сих

пор не вернулся. Никаких вестей. Неужто погибла вся рота, все

до единого? Тревога в нем нарастала. А что, если угодили в

ловушку? Конечно же будет неприятный разговор у генерала

Лелюшенко, возможно, за этим и вызывает, может, разведка

получила хоть какие-нибудь вести о роте Александра Бурды.

Не вытерпел, спросил комиссара:

– Как думаешь, зачем вызывает комкор?

– Ясно зачем - завтра бой. Поставит задачу бригаде, -

ответил Бойко.

– Бурда мне не дает покоя, - после долгой паузы

отозвался Катуков, когда они подъезжали к командному пункту

комкора, где уже собрались командиры соединений и частей.

– А я думаю, что все будет в порядке - вернется наш

Бурда, - сказал Бойко.
– С танками вернется.

Долгой и темной октябрьской ночью танкисты Гудериана

отдыхали в теплых домах, набираясь сил для завтрашнего

боя, в то время как командующий армией проводил совещание

с командирами соединений. Он был сильно взвинчен,

недоволен всеми своими подчиненными, а больше всего -

командующим авиацией. Потерян целый день - а это почти

полсотни километров на пути к Москве. Третья дивизия из-за

налета русской авиации приостановила наступление.

Неслыханно - дюжина самолетов неприятеля смогла сорвать

наступление целой танковой дивизии! Наконец, четвертая

дивизия, гордость Гудериана, растерялась перед дерзким

противником, понесла потери и не добилась успеха.

Напрасные потери!

– Я вас не понимаю, Лемельзен, - с укором сказал

Гудериан.
– Что случилось?

– Русские минировали шоссе, создали плотный

артиллерийский огонь в центре и атаковали танками на

флангах, - оправдываясь, ответил генерал Лемельзен.

Гудериан поморщился и резким жестом руки осадил

Лемельзена: мол, это не причина, и оставьте при себе этот

детский лепет. Все шло не так, как замышлялось, путались

карты, четко работающая машина вдруг забуксовала. И все

началось с той суматошной ночи в Орле. А между тем там, на

западных подступах к Москве, у Клюге, Гёпнера и Гота все идет

по плану. Мысль эта бросила Гудериана в дрожь. Он знал, что

его, пользующегося покровительством самого фюрера, терпеть

не могут и Бок, и начальник генерального штаба сухопутных

войск генерал-полковник Гальдер, всегда готовы свалить свои

ошибки и неудачи на его голову. Да не на того нарвались. И все

же сегодня Гудериан чувствовал себя прескверно.

А тут еще командир третьей дивизии попросил слова не

для оправдания, а для разъяснения. Оказывается, не налет

советской авиации сорвал наступление дивизии, хотя,