Точно так же удивлялись женщины, когда я зачитывала куски из президентской программы о правах женщин. Одну это настолько потрясло, что она решила перепечатать куски на машинке и повесить на кухне, предполагая мощное воздействие ельцинского слова на мерзавца мужа.

Как только Олег увидел мои тексты о материнстве, он туг же вставил туда про отцовство. Однако, несмотря на наш правовой пафос, люди, собирающие программу из кусков, засунули права женщин и детей в раздел «Здоровье». Это напоминало бездарного помощника Шатрова в студии «Дебют», который, указывая режиссёрам на полку, где мои пьесы лежали вместе с пьесами других авторов, говорил: «А вот тут у нас лежит сплошная гинекология».

Итак, все аспекты дискриминации женщин и детей были приведены к международным конвенциям, и это было подписано в 1996 году не шведским королём, а российским президентом! Когда потом, братья-писатели говорили мне: «Тебе должно быть стыдно, ты работала на Ельцина», — я отвечала, что в каком-то смысле не я работала на Ельцина, а Ельцин работал на права женщин, о защите которых я самозабвенно воплю уже не первый год.

Когда мне показывали рукопись с правкой разными руками и карандашами, в которую люди вносили в основном грамматические исправления (я очень торопливо пишу, и потому патологически безграмотна и невнимательна), у меня внутри всё начинало петь — никто, ни один, ни сверху, ни снизу, не устроил редакторской и читательской истерики.

Был там и кусок о сексуальных домогательствах, который осмеяли почти все работавшие в группе мужчины, кроме Олега. Я понимала, что аргументы и цифры не работают в подобной ситуации, долго думала, а потом пристала к Сатарову:

— Юра, вы совершенно уверены, что у нас в стране нет такой проблемы?

— Совершенно, — улыбнулся Сатаров. — Напротив, нашим женщинам страшно не хватает внимания и ухаживаний.

— Но речь идёт о внимании и ухаживаниях, когда они переходят в психологическое и тактильное насилие, — настаивала я.

— Вы преувеличиваете.

— Скажите, Юра, а вы можете представить себе ситуацию, в которой вашей младшей дочери Кати домогается пожилой, отвратительный, бесстыдный преподаватель, от которого она совершенно зависима? Как вы думаете, нарушаются при этом её права или нет?

Сатаров посмотрел на меня с ужасом, а потом сказал:

— Я как-то в аспекте молодых это не рассматривал. Давайте попробуем добавить это в текст.

У феминизма огромные перспективы, потому что высокопоставленные чиновники имеют дочерей. И то, что по отношению к собственным жёнам не приводит их в ужас, они совершенно не готовы представить по отношению к своим дочерям. А что касается куска о сексуальных домогательствах, то кто-то потом его вычеркнул. Видимо, у него не было дочери или он о ней не подумал.

Прибежал Володя Размустов и сказал: — Вместо того, чтобы писать глупости про мужчин, сделай несколько страниц про молодёжную политику.

Опять звонки в министерства, снова их бессмысленные бумажки и самостоятельное копание в литературе и доведение до белого каления по телефону компетентных людей занудными вопросами.

Программу трясли, чистили, мыли, пудрили, завивали и тихо делали утечки. «Независимая газета» немедленно написала статью «Главный феминист России — президент»; «Труд» — «Семейный вопрос президента». А Яна Жиляева из «МК» и вовсе — «Как Ельцин стал феминистом». В ней было такое: «Наша молодёжь взрослела в годы больших перемен. Страна предстала перед их глазами как дом, в котором идёт капитальный ремонт. Их система ценностей выстраивалась в мире, полном эклектики социалистических атавизмов, перестроечных завихрений, стихийного рынка, слабого исполнения законов, социальной незащищённости и культа насилия и жестокости на кино и телеэкранах — как тут не узнать голос известной феминистки, ведущей передачи «Я сама» Марии Арбатовой».

Конечно, это прочитали в Волынском и мне дали по шее. Я была не виновата в том, что редактура не смылила мой, достаточно узнаваемый стиль. Слово «феминист» ещё осознавалось как пародийно-ругательное, и не факт, что подобный заголовок был полезен в избирательной компании. Пришлось вести себя ещё аккуратней, выступая на всех подряд каналах радио и телевидения по поводу выборов. У меня был статус телеперсоны, СМИ широко распахивали все двери, а дальше предстояло плести тонкое венское кружево от меня к феминизму, от феминизма к демократии, от демократии к реформам, от реформ к Ельцину.

Я никогда не преувеличивала своей роли в истории, так же как и роли всей программы. Но для меня это была лестница в мир, который до этого я игнорировала, одновременно предъявляя ему претензии. Это был мир документов, их медленного и трудного лоббирования, их постепенного превращения в законы, длинной работы по отрастанию ног у законов, и садистски медленного преобразования общества. Прежде, я представляла власть как чёрный ящик и интересовалась только продуктами входа и выхода. После истории с программой я научилась приблизительно читать работу внутренностей обширного политического механизма, формирующего время и пространство вокруг меня.

И вот наконец выборы. Всех лихорадит. Телевидение, конечно, продолжает мочить Ельцина то за Чечню, то ещё за что, хотя формально агитация запрещена. Вся группа разъезжается голосовать по домам и снова собирается в Волынском. Ближе к ночи, нагладившись и приодевшись, Володя Размустов, Саша Рубцов и мы с Олегом садимся в машину и едем в выборный информационный центр в ТАССе. В ночном магазине торжественно закупаются бутылки.

— Зря заранее, сглазите, — говорю я.

— Тогда будем пить с горя, — отвечает Володя, — И, вообще, не гони волну, сегодня ночь как новогодняя.