— Послушайте, это просто ужас. Как же вы могли такое написать? Я сидела на коллегии вся красная от стыда. Вы, молодая женщина, как же можно писать про аборты? Вы способный человек, но над пьесой надо работать, и я помогу вам.

— Как работать? — я ещё была дура дурой.

— Для начала надо поменять профессию главной героини. Это же невозможно, чтобы главная героиня была гинеколог. Давайте сделаем её инженером, учительницей, космонавтом — и всё это без тени юмора.

— Как же она может быть космонавтом, если бывший возлюбленный везёт её принимать роды у своей дочери? У него что, дочь в космосе рожает? — спросила я.

— И никаких родов. Там такой ужас, там новорожденный умирает. Значит, гинекологии не надо, родов не надо и слово аборт везде убрать. А то что он её когда-то бросил и это сломало ей жизнь, это пусть будет. Такая лирическая пьеса на двоих. И министерство тут же подписывает с вами договор и рекомендует вас театрам. Вы человек молодой, вы меня слушайтесь, я плохого не посоветую.

— Но ведь у героини сломана жизнь не из-за того, что они расстались, а из-за аборта, после которого она стала бесплодна, чего не может простить ни ему, ни всему миру? Поэтому она стала гинекологом и делает аборты на дому в присутствии мужей, — напомнила я.

— Это тем более будет убрано!

— Если я учту ваши пожелания, то это будет другая пьеса, — сказала я.

— Вот именно, — согласилась Мария Яковлевна. — Вот ту, другую, мы и купим. А эту — никогда.

Я отказалась. Однако им что-то надо было со мной решать, они не могли просто так отмахнуться от Салынского. Через какое-то время позвонили из министерства и пригласили прийти. Меня принял молодой человек невнятной наружности.

— Вы не хотите с нами работать? Вы не хотите делать свою пьесу лучше? Это говорит о том, что вы не профессионал. Профессионал бы за одну ночь всё переделал, — сказал он с лёгким презрением.

— Я не стремлюсь в такие профессионалы.

— Напрасно. Драматург — это тот, кому аплодирует зал, а не тот, кто пишет в стол. Но мы решили дать вам ещё один шанс. Напишите творческую заявку на пьесу о советской школе, мы рассмотрим её.

Что такое заявка, я не понимала, но знатоки объяснили мне, что надо изложить содержание будущей пьесы на двух страницах так, чтобы коллегии показалось, что из этого получится совершенно советская пьеса, а потом написать совершенно антисоветскую, но так, чтобы они не могли доказать, что в заявке вы обещали другое. Я написала обтекаемые кружева о выпускнике университета, пошедшем работать в первый класс. Заявка прошла, и мне назначил встречу главный редактор коллегии драматургии. Это был испитой мужичонка по фамилии Мирский, именуемый за глаза всей драматургической братией Мерзкий.

— Прочитал вашу заявку. Судя по ней и вашей гинекологической пьесе, вы, конечно, ничего никогда не напишете, — сказал он, меряя меня неприятнейшим взором. — Но мы всё-таки решили заключить с вами договор и выплатить аванс. Хочу поставить вас в известность: за пьесу молодого драматурга мы платим полторы тысячи рублей. Но если её поставит хоть один театр и о ней напишет хоть какая-нибудь пресса, мы платим две тысячи двести.

Обе эти суммы тогда означали примерно сто тысяч долларов сегодня. Он ждал какого-то ответа, но реплики казались мне риторическими. Я молчала как рыба.

— Отвлекаясь от нашего разговора, хочу отметить, что у вас красивая форма груди, — сказал он, помолчав. Я не вспыхнула. Мне было почти двадцать семь, за это время я услышала такое количество подобного, что реагировала без умильной стеснительности и кокетливого непонимания.

— Форма моей груди в условиях договора участвовать не будет, — злобно сообщила я.

— Ну что ж, тогда вы получите тысячу пятьсот, даже если вашу пьесу поставит сто театров и о ней напишут все газеты, — сказал он, усмехнувшись.

Я написала пьесу. Принесла её молодому человеку, назначенному редактором. Он прочитал и важно сказал:

— Ну это совершенно невозможно, это сыро, надо над этим серьёзно поработать. У вас середина рассыпается и финал никакой. По сути дела, у вас нет финала. И язык героев… Слушайте жизнь, учитесь писать у неё. Сократите первый акт и выведите второй на более высокую ноту. Жду новый вариант. С новым названием.,

Я вышла из его кабинета совершенно ошарашенной. Фразы совершенно ничего не означали. Ни на один конкретный вопрос он ответить не мог, да и не силился. Я решила, что он полный идиот. Но с текстом что-то надо было делать, а я точно знала, что не исправлю ни запятой. Мучилась, мучилась, поменяла название, перепечатав титульный лист, а остальное оставила в том же виде. Редактор взял новый вариант, назначил встречу через неделю.

— Вот видите, какая конфетка получилась после того, как вы учли все мои замечания. Как приятно работать с талантливым автором, — сказал он, улыбаясь комсомольской улыбкой.

Пьесу поставили шесть театров, о ней было много написано. Я получила тысячу пятьсот. Больше ни одной моей пьесы союзное Министерство культуры не купило, каждый раз, когда коллегия голосовала «за», Мирский отменял решение собственной властью. Поэтому одной из самых больших радостей развала Советского Союза для меня была ликвидация Министерства культуры на Арбате.