"Настроение в столице носит исключительно тревожный характер. Циркулируют в обществе самые дикие слухи, как о намерениях правительственной власти, в смысле принятия различного рода реакционных мер, так равно и о предположениях враждебной этой власти групп и слоев населения, в смысле возможных и вероятных революционных начинаний и эксцессов… Одинаково серьезно и с тревогой ожидают, как разных революционных вспышек, так равно и несомненного якобы в ближайшем будущем "дворцового переворота", провозвестником коего, по общему убеждению, явился акт в отношении "пресловутого старца".

"Неужели прав Глобачев, когда делает вывод, что политический момент напоминает канун 905-го года? Хм-хм. А дальше он писал: "…как и тогда, все началось с бесконечных и бесчисленных съездов и совещаний общественных организаций, выносивших резолюции, резкие по существу, но, несомненно, в весьма малой и слабой степени выражавшие истинные размеры недовольства широких народных масс страны…"

"А дальше что там было у Глобачева? Ах, да, о либеральной буржуазии. Она, видите ли, верит, что правительственная власть должна будет пойти на уступки и передать всю полноту своих функций кадетам как части Прогрессивного блока, и тогда на Руси "все образуется". Левые же будто бы утверждают, что наша власть на уступки не пойдет, чем неизбежно приведет к стихийной и даже анархической революции.

"Вижу, господа, вижу, что творится… — размышляет Николай Романов под слова молитвы. — Но колея, проложенная господом, ведет меня прямо против вас, окаянные. Вот погодите! Ежели теперь через болгарского посланника Ризова в Стокгольме удастся договориться с Вилли о сепаратном мире, я выброшу в корзину для бумаг приказ, который мне подсунул двенадцатого декабря молодой Гурко, что, дескать, следует воевать вместе с союзниками до победы, и издам манифест… Как милые проглотят замирение все эти «блоки», а затем в нагайки их, в Сибирь!.. Слава богу, моя гвардия и армия не затронуты этой скверной… Добрый Алексеев скоро вернется из отпуска, наверное, он кое-что понял, и не будет теперь якшаться со всеми этими гучковыми… Но надо опасаться англичан!.. Надо сказать Протопопову, чтобы внимательно смотрели, с кем завязывает связи и кого обхаживает этот мерзкий старикашка Бьюкенен. Но виду нельзя подавать, что я знаю их богопротивные планы нарушить святой порядок на Руси! Не бывать конституции! Побольше бы верных людей, таких, как Протопопов, как князь Голицын… Господи, благослови и услыша мя!"

Под влиянием привычной и праздничной атмосферы всенощной тревоги Николая постепенно рассеиваются, мысли текут по божественному руслу.

"Все в воле божьей! — богобоязненно подумал Николай и снова утвердился в своем неисправимом фатализме. — Бог даст, все устроится и в Петрограде, и на фронте, и с союзниками…"

Все эти дни Сухопаров думал о Монкевице. Он понимал, что для разведки генерал — конченный человек. Может, он и не осознавал, но его крепко держали в руках англичане. Сухопаров верил в искренность слов своего сослуживца, когда тот говорил о любви к прекрасной англичанке. Но что за англичанка? Любовь ли это?

Теперь он ждал следующего шага своего невидимого противника. Каким он будет? Кто стоит за этой парой? Докладывать начальству он не собирался. Разговор происходил наедине. Доказательств никаких. Единственная возможность пока — наблюдать игру. Теперь он ждал. Монкевиц появился неожиданно.

Казалось, какой-то недуг мучил его. Он выглядел плохо — бледный, осунувшийся, с темными кругами вокруг глаз. Сухопаров понял его немой вопрос. Но что он мог ему ответить?

— Возьмите себя в руки. Если бы я не знал вас так давно, то разговаривал иначе, — решительно произнес он.

— Уже поздно отступать. Из разговора с ней я понял, что в этой игре задействованы такие силы, которым трудно противостоять. Ей дали понять, что в это дело вовлечены очень высокие люди. Их руки запачканы давно. Они могут решиться на любой шаг, — простонал Монкевиц.

— Кто же эти люди? Вы хоть попытались узнать? Что они затеяли? Ведь хоть капля совести и элементарное человеческое достоинство у вас еще остались? — спросил Сухопаров.

— При чем здесь совесть, достоинство?.. Она мне сказала, что у нее будет ребенок. А тут шантаж, давление на нее. Подумай, ведь ты ничем не рискуешь. У тебя самого дочь на выданье, да еще в такое смутное время… Большая сумма денег тебе не повредит. Если мы этого не сделаем, то сделают другие. Нас просто сметут с пути, — убеждал Сергея Викторовича генерал.

Горячая волна протеста охватила Сухопарова.

— Неужели вы считаете, что за деньги русский разведчик будет торговать своей совестью? Ведь разведка — это святая святых!

— Да тебя просто устранят и посадят на твое место того, кто возьмется за это дело.

Сухопаров усмехнулся:

— Ваши хозяева не понимают главного: знание фамилий агентов и друзей ничего им не даст. Так что вы ходите впустую. Вам ничего не дождаться.

Монкевиц ошеломленно смотрел на него. Получалось, что и его любовь, и деньги, на которые он так рассчитывал, — все обречено на провал? Уж не шутит ли Сухопаров?

Сергей Викторович встал из-за стола, показал Монкевицу на дверь рукой и демонстративно спрятал ее за спину. Они были уже не друзья и сослуживцы, а враги.

Полковник Ассанович поднялся по высокой лестнице с белыми балясинами на крыльцо бывшего губернского правления, а теперь штаба, вошел в натопленную прихожую и сбросил бекешу на руки дежурного военного жандарма. "Ох! И трудную же задачу предстоит решить!" — покряхтел он, поднимаясь на второй этаж по литой чугунной лестнице.