История 1905 года, — подчеркивал энергичным жестом Ленин, — дает нам совершенно обратную картину. Офицеры, за небольшим исключением, были тогда настроены или буржуазно-либерально, реформистски, или контрреволюционно. Рабочие и крестьяне в военной форме были душой восстаний; движение стало народным…

Во всяком случае, — продолжал Ленин, — история русской революции, как и история Парижской коммуны 1871 года, дает нам непреложный урок, что милитаризм может быть побежден и уничтожен лишь победоносной борьбой народной армии. Недостаточно только проклинать, «отрицать» милитаризм, критиковать и доказывать его вред. Глупо мирно отказываться от военной службы — задача заключается в том, чтобы сохранить в напряжении революционное сознание пролетариата и готовить его лучшие элементы к тому, чтобы в момент глубочайшего брожения в народе они стали во главе революционной армии…

Доклад Ленина продолжался уже около часа. Но, несмотря на то, что в зале были в основном молодые, нетерпеливые и подвижные люди, сила ленинского слова и мысли были таковы, что никто не шелохнулся.

Ильич подходил к завершению своего доклада.

— Несомненно, формы грядущих боев в грядущей европейской революции будут во многих отношениях отличаться от форм русской революции, — указывал он. — Но, несмотря на это, русская революция — именно благодаря своему пролетарскому характеру в том особом значении этого слова, о котором я уже говорил, — остается прологом грядущей европейской революции. Несомненно, что эта грядущая революция может быть только пролетарской революцией и притом в еще более глубоком значении этого слова: пролетарской, социалистической и по своему содержанию. Эта грядущая революция покажет в еще большей мере, с одной стороны, что только суровые бои, именно гражданские войны могут освободить человечество от ига капитала, а с другой стороны, что только сознательные в классовом отношении пролетарии могут выступить и выступят в качестве вождей огромного большинства эксплуатируемых…

Нас не должна обманывать теперешняя гробовая тишина в Европе, убежденно провозгласил Ильич. — Европа чревата революцией. Чудовищные ужасы империалистской войны, муки дороговизны повсюду порождают революционное настроение, и господствующие классы — буржуазия, и их приказчики правительства, все больше и больше попадают в тупик, из которого без величайших потрясений они вообще не могут найти выхода.

Подобно тому, как в России в 1905 году под руководством пролетариата началось народное восстание против царского правительства с целью завоевания демократической республики, так ближайшие годы как раз в связи с этой хищнической войной приведут в Европе к народным восстаниям под руководством пролетариата против власти финансового капитала, против крупных банков, против капиталистов, и эти потрясения не могут закончиться иначе, как только экспроприацией буржуазии, победой социализма…

Ленин немного помолчал, а потом сказал сердечно и глубоко по-человечески:

— Мы, старики, может быть, не доживем до решающих битв этой грядущей революции. Но я могу, думается мне, высказать с большой уверенностью надежду, что молодежь, которая работает так прекрасно в социалистическом движении Швейцарии и всего мира, что она будет иметь счастье не только бороться, но и победить в грядущей пролетарской революции!

Необычайный для этого зала гром аплодисментов потряс стены Народного дома Цюриха.

Этот день был для Насти самым обычным: перевязки, лекарства, чтение и написание писем. Письма в оба конца передавали одно и то же: страдания, любовь, мечту вернуться скорее назад, домой, — письма бесхитростные, чистые, порой наивные. Этот поток непрекращающихся дел отгораживал Настю от ее собственных дум и переживаний. Теперь только редкие приезды Алексея приносили ей счастье. Она жила этими встречами. После его отъезда она тысячу раз воскрешала их, вспоминала всякие мелочи этих дней. Всякая мелочь вырастала в гораздо большее — любовь и страх за него.

Всякий раз, когда он уезжал, ей казалось, что жизнь останавливается. Но проходил день, и жизнь брала свое. Работа заставляла ее выходить из личного тесного мирка.

Вчера случилось важное событие. Агаша попросила ее укрыть в квартире Соколовых сбежавшего от военно-полевого суда солдата. Она намекнула Насте, что та знакома с ним.

Агаша привела гостя поздно вечером. Настя сразу узнала его — это был Василий. За большевистскую агитацию среди солдат запасного полка выступить против войны он был арестован, но сумел бежать. Медведев рассказал Насте о настроениях среди солдат, о тех страшных условиях, в которых им приходится воевать, — о голоде, холоде, болезнях.

Настя живо представила, что было бы, если бы Алексей столкнулся здесь с Василием. Оба волевые, мужественные, сильные духом, но пока еще не друзья по борьбе. Хотя из разговоров с Алексеем она понимала, что многое им уже пересмотрено, нравственная переоценка ценностей произошла. Знала Настя и о том, что недалек тот день, когда этот барьер может и рухнуть.

Василий не собирался долго оставаться у Соколовых. Он сказал, что его ждет партийная работа и что через несколько дней у него будет надежная явка.

Настя очень серьезно относилась к своей работе в госпитале. Она никогда не отказывалась даже от самых тяжелых дежурств. Многие знали, что она жена генерала, и удивлялись ее стремлению ничем не выделяться среди других.

Был конец рабочего дня, она одевалась, чтобы идти домой, как прибежала запыхавшаяся няня и сказала, что ее внизу ждет молодой барин. "Алеша!" промелькнуло у нее в голове, и она бросилась вниз.

Гриша много раз проигрывал в своем воображении эту встречу. И каждый раз она заканчивалась по-разному. Он не знал, чего он больше боится презрения, безразличия или гнева. "Все едино, — думал он. — Почему же судьба так несправедлива ко мне? Я недурен, богат, многого еще достигну, а что может дать Соколов Анастасии, чем он лучше?"