…Чрезвычайность положения постепенно доходила даже до тугодумного Воейкова. Всю первую половину дня он следил за тем, как отделывают купленный им для жены дом на Днепровском проспекте. Дворцовый комендант собирался вскоре перевезти свою Нину в Могилев, чтобы не чувствовать себя столь одиноким. Но во вторую половину дня и Воейков стал слоняться по коридорам губернаторского дома и приставать ко всем знакомым с глупыми расспросами. Отвлекло его лишь то, что государь после новых телеграмм Александры Федоровны, в которых она панически писала, что уступки необходимы, что стачки продолжаются и много войск перешло на сторону революции, что окружной суд горит, приказал приготовить литерные поезда для отъезда вечером в Царское Село.

Соколов был у генерала Лукомского, когда вошел к нему Воейков и сообщил о желании государя выехать в одиннадцать вечера из Могилева на Царское Село.

— Подать поезда в одиннадцать часов можно, но отправить их ранее шести утра нельзя, — с вызовом, явно означавшим крушение власти в Ставке всех этих свитских генералов с вензелями царя на погонах, ответил Лукомский. — Надо приготовить свободный проход поезда по всему пути и разослать для этого всюду телеграммы…

Воейков только и мог ответить, что принятого решения государь не изменит, и уже не столь наглым тоном, как раньше, просил отдать необходимые распоряжения. Когда дворцовый комендант хотел уйти, Лукомский жестом пригласил его сесть.

— Решение государя ехать в Царское Село может привести к катастрофическим последствиям, — твердо сказал генерал-квартирмейстер. — По моему мнению, государю следует оставаться в Могилеве: ведь связь между штабом и главнокомандующим будет потеряна, если произойдет задержка в пути. К тому же ничего не известно наверное о событиях в Царском Селе и Петрограде, поэтому ехать его величеству в Царское Село опасно.

По тому, как Лукомский убеждал Воейкова не допустить отъезда государя из Могилева, где он находится в окружении пока еще верных ему войск, Соколов понял, что генерал-квартирмейстер — не участник заговора. Он говорит от своего имени, а не от имени Алексеева, который дезавуировал бы его, узнай об этих разговорах.

Воейков стоял на своем. Он ничего не желал слушать, поднялся и ушел.

— Ну прямо "золотая орда" какая-то эти свитские, — с раздражением сказал Лукомский Соколову, когда дверь за Воейковым закрылась. — Ничего не хотят понимать!

В его раздражении Алексею почудилось недовольство самим царем, а вовсе не его приближенными. Интеллигентное лицо генерал-квартирмейстера с пенсне на золотой дужке было крайне расстроено. Он, видимо, тоже понимал, что творится нечто чрезвычайное, и всячески старался обрести душевное спокойствие.

Но покоя не было. Особенно в этот день.

После обеда у государя, куда неожиданно был приглашен генерал-адъютант Николай Иудович Иванов, числившийся в резерве назначения и живший в своем салон-вагоне на станции, стало известно, что царь назначил его диктатором, придал Георгиевский батальон из охраны Ставки, приказал вызвать два полка в его распоряжение и послал на усмирение бунтующего Питера.

…В половине двенадцатого ночи два литерных поезда стояли у платформы вокзала. Неподалеку, на товарной станции, формировался эшелон для Георгиевского батальона. Вагон Николая Иудовича стоял еще здесь, на пассажирских путях.

В полночь Днепровский проспект, заснувший крепким обывательским сном, был разбужен грохотом моторов. Это царь и свитские направлялись к поездам. Замерзшие часовые, оцепившие здание вокзала, делали "на караул" своими винтовками, вкладывая в этот простой прием побольше энергии, чтобы согреться хоть от такого движения.

Почти вслед за ними на вокзал примчалась кавалькада штабных машин. Алексеев с некоторыми чинами штаба приехал проводить царя. Он знал, что скоро Николай ляжет спать в вагоне, и решил до этого попрощаться с ним. Они походили вдвоем по платформе, поговорили о чем-то. Затем остановились у лесенки, крытой ковром и ведущей в царский вагон. Алексеев троекратно, по-русски, облобызал государя. Штабные и свитские стояли по стойке «смирно». Затем император вошел в вагон, а Алексеев, круто повернувшись, отправился к автомобилю.

Николай Романов внешне был спокоен, но бледность покрывала его лицо. Последние часы он провел в мучительных раздумьях о том, что делать, на что решаться. До него уже неведомо как докатилось мнение военных о том, что его отречение необходимо для успокоения страны в целях ведения войны. "Опоздал заключить мир с Вилли и вздернуть всю эту сволочь! — носилось теперь у него в голове. — Одна надежда на Николая Иудовича и его георгиевских кавалеров… Да и два верных полка с Северного фронта уже назначены в Петроград… Но что-то Алексеев не торопился их вызвать с позиций в помощь Иванову! И вообще он ведет себя как-то странно… Уговаривает дать конституцию, передавал мне возмутительные телеграммы Родзянки и брата Михаила… Юлит, нет в нем твердости. Да, он не может быть диктатором, а я-то надеялся в его лице иметь верного слугу. Вот тебе и "косоглазый друг"! Не случайно Аликс предупреждала о его шашнях с Гучковым… И из отпуска он раньше времени приехал… Меня зачем-то в Могилев вызвал…"

Николай посидел немного в натопленном вагоне не снимая бекеши — ему было холодно, и почти била дрожь.

"Это от возбуждения…" — сказал он самому себе, сбросил бекешу и приказал позвать Николая Иудовича.

Через несколько минут генерал Иванов был в царском салон-вагоне. Его хитрые глазки весело блестели в узких щелочках век, утиный нос с бородавкой блестел над широченной бородой. Весь его облик источал угодливость и почтение.

"Еще бы, — думал Николай, изучающе глядя на Иванова. — Ведь ты состоишь в родстве со мной — как я тогда умно сделал, что дал крестить именно тебе своего сына. А потом, потом ты споспешествовал тому, чтобы я получил Георгиевский боевой крест. Я это не забуду… А еще больше буду тебе благодарен, если расправишься быстро с мятежниками. Оставлю тогда в диктаторах, награжу".