Через полчаса, когда надлежало прибыть царскому поезду, на дебаркадер вышел из подъехавшего авто генерал Рузский, главнокомандующий Северным фронтом, его начальник штаба Данилов и адъютант граф Шереметьев. Тут же прибыл и литерный поезд. Почти неслышно он подкатил к платформе. Из царского вагона спустили обитый ковриком трап, у которого встали двое конвойцев.

Худой и строгий, в очках, чернявый генерал Рузский походил на ученого скворца. Выскочил флигель-адъютант и, взяв под козырек, доложил:

— Ваше высокопревосходительство! Его величество останется в вагоне и на платформу не выйдет… Государь император просит пожаловать вас к нему.

Рузский и его штабные вошли в вагон. На них пахнуло дорогим одеколоном и теплом. Услужливые руки лейб-слуг приняли шинели и фуражки. Открылась дверь в салон, отделанный зеленым шелком. Николай встретил их стоя. Он был в темно-серой черкеске, отделанной серебром, с кинжалом на поясе. Лицо его потеряло румянец, усы поникли, глаза заволокло печалью. Но, странно, в словах его не просвечивало и тени беспокойства.

Государь не садился, гости тоже стояли, но не по стойке «смирно», как полагалось бы перед самодержцем.

В нескольких словах император рассказал, как его поезд был остановлен в Малой Вишере и как он оттуда решил повернуть к ближайшему аппарату Юза, то есть сюда, в Псков. Он просил Рузского доложить о положении на Северном фронте и добавил, что ждет сюда председателя Государственной думы Родзянко, чтобы получить от него сведения о том, что происходит в Петрограде.

— Сообщения о происходящем в Петрограде и Москве получены мною сегодня из Ставки, — холодновато, без подобострастия отчеканил Рузский. — Угодно вашему величеству принять о них доклад?

— Угодно, — коротко ответил царь. — Доложите их мне сегодня в девять, после обеда.

Рузский и Данилов поняли, что сейчас им следует выйти. В свитском салоне обер-гофмаршал князь Долгорукий передал им приглашение к обеду в семь часов.

— Что же вы теперь посоветуете? — кинулся к длинному Рузскому коротышка Воейков. Генерал уже надевал шинель. Он посмотрел на дворцового коменданта сверху вниз через железные, как у волостного писаря, очки и негромко ответил:

— Сдаваться на милость победителя…

— Что он сказал? Что он сказал? — обратились все присутствующие к Воейкову.

— Сдаваться на милость победителя… — покрылся багровой краской дворцовый комендант.

— Вот и оперлись на фронт генерала Рузского, — погрозил кулаком вслед главкосеву адмирал Нилов.

За обедом говорили о пустяках. Государь спрашивал, пришла ли весна во Псков и много ли снега на улицах осталось. Генерал Данилов отвечал, что скоро, дня через два, сани можно будет заменить колясками да телегами. По разговору о погоде поняли, что государь не желает говорить о серьезных вещах прилюдно. Обед прошел быстро. Вставая из-за стола, Николай просил Рузского прийти с докладом через час.

И снова в том же зеленом салоне встречает Рузского Николай. Оба бледны. Но в отличие от государя Рузский не пытается скрыть свое беспокойство и даже некоторую растерянность. Он уже получил сегодня от Алексеева телеграмму, которую и излагает для начала верховному главнокомандующему. В ней сообщается, что Москву не удалось изолировать от революционных событий. Генерал Мрозовский, главнокомандующий Московским военным округом, доложил, что в Москве стачка захватила почти все предприятия, рабочие вышли на улицы с красными флагами и лозунгами. Мрозовский не постеснялся слов "в Москве полная революция", "воинские части перешли на сторону восставших". Алексеев сообщал также, что в Кронштадте произошли революционные события, убит комендант порта адмирал Вирен, что Балтийский флот признал Временный комитет Государственной думы.

Рузский изложил мнение Алексеева о том, что беспорядки могут перекинуться на другие центры, нарушить железнодорожное сообщение, в том числе и воинское. Прекратится подвоз продовольствия, наступит голод. Все это поведет к обострению революции и выходу России из войны.

"Пока не поздно, — читал вслух телеграмму Алексеева генерал Рузский, необходимо немедленно принять меры к успокоению населения и восстановить нормальную жизнь в стране. Подавление беспорядков силою при нынешних условиях опасно и приведет Россию и армию к гибели. Пока Государственная дума старается водворить возможный порядок, но если от вашего императорского величества не последует акта, способствующего общему успокоению, власть завтра же перейдет в руки крайних элементов, и Россия переживет все ужасы революции. Умоляю ваше величество, ради спасения России и династии, поставить во главе правительства лицо, которому бы верила Россия, и поручить ему составить кабинет. В настоящую минуту это единственное спасение. Медлить невозможно, и необходимо это провести безотлагательно".

Пока читал Рузский, у Николая на лице не дрогнула ни одна черточка. Но внутренне он весь кипел.

"Как! Теперь и эта единственная опора и надежда — армия, наш "косоглазый друг" Алексеев — тоже включились в политику! Начальник штаба способствует «общественности» получить конституцию и независимое от меня министерство! Неслыханно! И я не могу показать своего гнева, ибо Северный фронт остается теперь единственной надеждой!"

Видя спокойствие царя, Рузский тоже взял себя в руки. Теперь он докладывал бесстрастно. Он говорил о том, что помощник начальника штаба верховного главкомандующего генерал Клембовский по прямому проводу из Ставки передал просьбу генерала Алексеева и великого князя Сергея Михайловича о том, чтобы принять срочно меры, изложенные в телеграмме. Лицом, пользующимся доверием, Сергей Михайлович назвал Родзянку, отметил Рузский. Доложил главкосев и телеграмму на имя Фредерикса, отправленную Брусиловым. Прославленный полководец излагал через министра двора просьбу царю "признать свершившийся факт и мирно и быстро закончить страшное положение дела"…