Весь зеленый от усталости, с черными кругами под глазами, видными даже из-под очков, генерал сидел, подняв высокие острые плечи. "Ти, ти, ти…" пищал аппарат, крутилось колесо, разматывая белую струйку ленты, бежали по ней буквицы.

"Ти, ти, ти. Вынужден был во избежание кровопролития всех министров, кроме военного и морского, заключить в Петропавловскую крепость…"

"Ах вот кто, оказывается, главный злодей, — подумалось генералу, — а мы-то думали, что это сделали бунтующие массы…"

"Ти, ти, ти. Очень опасаюсь, что такая же участь постигнет и меня, так как агитация направлена на все, что более умеренно и ограниченно в своих требованиях. Считаю нужным вас осведомить, что то, что предлагается вами, уже недостаточно, и династический вопрос поставлен ребром. Сомневаюсь, чтобы возможно было с этим справиться".

Рузский опустил худые плечи и длинный нос. Сидя стал диктовать своему юзисту о возможной гибели России, если революция перекинется в армию. Тогда цели войны не будут достигнуты, следует немедленно умиротворить столицу и страну. Просил разъяснить, как в Петрограде представляют себе разрешение династического вопроса.

"Ти, ти, ти… — запищало колесо. — Создание ответственного министерства уже не успокоит стихию бунта, ненависть к Николаю Романову достигла крайних пределов. Можно говорить лишь об отречении Николая Александровича в пользу цесаревича при регентстве великого князя Михаила Александровича".

Усталый мозг Рузского не в силах был сразу же схватить все аргументы в пользу отречения, которые выстукивал ему железный аппарат. Генерал велел передать в Петроград сожаление, что Родзянко не смог приехать для встречи с государем: тогда все могло бы образоваться. Что царь старается сделать все, чтобы остановить пожар, что надо сделать шаг навстречу ему. В голове генерала пока не укладывалась идея отречения Николая и возведения на престол брата царя. Он явно не был осведомлен о тех маневрах, которые загодя предпринимали «общественность» и его собственный начальник — генерал Алексеев, — для установления в России конституционной монархии. Главкосев упрямился и не желал принимать такое радикальное решение.

На петроградском конце провода терпение стало иссякать.

"Ти, ти, ти, — запиликало колесо. — Вы, Николай Владимирович, истерзали вконец мое и так растерзанное сердце!" Рузский при этих словах представил себе толстяка Родзянку, обливающегося кровью из раскрытой груди, и на его худом лице с провалившимися от усталости щеками пробежало подобие улыбки.

"Повторяю вам, я и сам вишу на волоске, и власть ускользает у меня из рук".

Из аппаратной главкосев вышел к себе в кабинет. Там ждали результатов разговора генералы Данилов и Болдырев. Рузский вызвал адъютанта. Он поручил ему вместе с генералом Болдыревым составить изложение переговоров для передачи телеграммой в Могилев, где тоже не спали в эту ночь. Но прежде чем отправить подготовленный текст, главкосев собственноручно вычеркнул упоминание о регентстве великого князя Михаила Александровича. Как он ни был утомлен, но сообразил, что еще неизвестно, что из всего этого выйдет, и не хотел заведомо получать злейшего врага в лице Николая, комиссионерствуя его брату.

Телеграмма ушла, Алексеев в ответ поблагодарил и сообщил, что он приказал передать ее текст главнокомандующим фронтами и Черноморским флотом. По тому, как спешил начальник штаба главковерха, Рузский понял, что в Могилеве господа генералы уже пришли к выводу о необходимости отречения Николая в пользу царевича Алексея и что там только ждали предлога в виде сообщения из Петербурга председателя Государственной думы. Это было видно и из того, что обратной связью, циркулярно, "копия главкосеву", пошла телеграмма начальника штаба верховного главнокомандующего главнокомандующим фронтов о том, что "династический вопрос поставлен ребром и войну можно продолжать до победного конца лишь при исполнении предъявленных вновь требований относительно отречения от престола в пользу сына при регентстве великого князя Михаила Александровича". В депеше говорилось и о том, что необходимо установить единство мыслей и действий всех командующих: "государь колеблется, единогласные мнения главнокомандующих могут побудить его принять решение, единственно возможное для спасения России и династии".

Готовность коллег-генералов к отречению императора подтвердил и спешный вызов к аппарату Юза генерала Юрия Никифоровича Данилова, с которым хотел переговорить генерал-квартирмейстер Ставки Лукомский…

Не прошло еще и часа после ухода Рузского из аппаратной, как снова застучал и запиликал неутомимый Юз.

На этот раз в роли выстукивающего исходящие дятла выступал Данилов, а генерал-квартирмейстер, ответственный в том числе и за внутреннюю безопасность в армии, пищал скрипучим колесом приходящие, чтобы генерал Рузский немедленно разбудил государя и передал ему требования Родзянки об отречении. Данилов ответил, что Рузский пошел спать. Лукомский, видимо, очень спешил с исполнением желаний начальника штаба верховного главнокомандующего, многих господ генералов в Ставке. Он пропиликал:

"Генерал Алексеев убедительно просит безотлагательно это сделать, так как важна каждая минута и всякие этикеты должны быть отброшены. Добавлю от себя, что выбора нет и отречение должно состояться!"

Неглупый Данилов понял, что в Ставке мнение уже полностью сформировалось и ждут теперь только акта отречения. В Могилеве хотели бы получить его поскорее и безболезненнее. Но здесь, в Пскове, приходилось бороться с упрямством царя, не желавшего идти на малейшие уступки.

"Утро вечера мудренее!" — решил Данилов. Он не стал будить прилегшего в шесть утра главкосева и сам отправился соснуть хотя бы часок. Мартовский рассвет только слегка подсветил небо на востоке.

Николай в эту ночь почти не спал. С пяти утра он поднялся, оделся и в углу своей спальни, увешанном иконами, в неверном свете лампад, истово молился. Он вознес богу все молитвы, которые подходили к случаю, глаза его покраснели от слез. Но господь не вразумил его никакой мыслью.

Бледный, с красными веками, стыдясь выйти в салон, он съел в одиночестве первый завтрак.

В половине десятого по платформе прошел, одетый в шинель и галоши, истомившийся Рузский. В свете дня его лицо было бледно, нос как будто заострился. Генерал за последние сутки сгорбился и словно стал меньше ростом. За ним следовал его адъютант граф Шереметьев с портфелем.