— Фи, как не стыдно. Отставить! Это не тост.

— Напротив — тост превосходный! Я бы даже сказал: государственного значения. Чтобы нация не скудела.

— Свой патриотизм сможешь сам доказать на деле. У меня другое предложение: выпьем «большой молчаливый». Каждый в душе пожелает мне того, чего хочет. За то и выпьем.

— Годится.

Марика взглянула на Камиту, потом на свой стаканчик. Вначале показалось, не станет пить — стаканчик опустился, но это она выуживала комара, потом выпила все до дна.

— Спасибо, Сандр, — усмехнулась Камита.

— За что?

— За то, что ничего не пожелали.

— Откуда вы знаете?

— Я видела, куда вы смотрели. А вы, Тенисон, видели?

— Важно не только все видеть, но и знать, когда что-то положено видеть, а когда нет. — Марика с достоинством обвела всех по очереди взглядом.

Бирута, до тех пор рассеянно слушавшая, вдруг встала на колени, обняла Камиту.

— Вы только посмотрите, какие синие облака, какое красное небо и темные деревья. Красота несказанная, даже слезы наворачиваются. И тишина — будто мир остановился. Будто вот сейчас произойдет что-то неожиданное, необычное...

И тут заиграл оркестр, репродукторы разнесли его бравурные звуки по всему парку.

— Бирута, ты у нас пророчица, честное слово!

— Вот вы смеетесь, а я говорю серьезно. У меня предчувствие, что-то должно произойти.

— Всегда что-нибудь происходит.

— Барабанщик, например, может до дыр пробить барабан.

— Мы не умеем быть откровенными, искренними. Думаем одно, а говорим другое. И обманываем не только других, но и самих себя. Нам кажется, что с нашей стороны это всего-навсего уловка, на самом деле просто страх, может, еще и стыд.

— Бирута стыдит нас...

— Что ж, принципиальная критика, приправленная самокритикой.

— Вовсе нет, я и не думала... Просто мне пришла такая мысль. Лучше бы я промолчала?

— Ты права. Долой притворство! Да здравствует откровенность! Исправляться никогда не поздно. И с этого момента...

— Послушайте, идея! — Камита отстранила от себя Бируту и тоже встала на колени. — Давайте играть в откровенность! Я видела в одном французском фильме. Страшно интересно! Кто-то задает вопрос, остальные по очереди отвечают.

— И можно спрашивать все, что взбредет в голову?

— Абсолютно. Ну, сыграем? Сандр! Тенисович!

Не о том он думал, что ответит, ответ был неважен. Он лихорадочно придумывал, как поступить, если такая игра действительно начнется.

— Мне все равно. Хе, мне-то что, — сказал Тенисон.

Это ж все равно, что в присутствии других донага раздеться. Нет, ни за что. Вот ненормальная!

— Хорошо, — сказал он, — да будет так.

— Значит, играем? Отлично. Кто первым задает вопросы? Может, позволите мне?

— Благодарствуйте, — сказала Марика. — Я в этой миленькой игре участвовать не собираюсь,

— Очень жаль.

— Ничего, переживете.

— И я, наверно, откажусь, — сказала Бирута, несмело подняв глаза.

— Но почему? Ведь ты за откровенность!

— Как раз поэтому.

— Вот тебе на!

— Если ты, Камита, полагаешь, что можно с полной откровенностью ответить на любой вопрос, ты очень и очень заблуждаешься.

— А почему бы и нет? Я могу.

— Так в чем дело, чего мы мешкаем? — продолжал он с видом человека, готового на все.

Никто не ответил. Молчание, наступившее после сумбура и выкриков, давило своей тяжестью, Все присмирели, выжидательно переглядывались.

Как ни в чем не бывало первой встала Марика, можно было подумать, ей наскучило сидеть на пиджаке Тенисона. За ней поднялся Варис.

— Так все танцы можно проболтать. Шутки шутками, а работа есть работа. Пошли танцевать.

— Милые, в самом-то деле! Довольно прохлаждаться.

— Ой, у меня ноги затекли! Держите, я падаю.

Камита разглаживала помятое платье, подтягивала чулки. Марика, глядя в зеркальце, красила губы и, слюнявя палец, подводила брови.

— Ну что, тронулись?

Призывные звуки вальса наполняли беспокойным оживлением шелестящий лепечущий парк, но пока еще оно не докатилось до освещенной танцплощадки. Парни по-прежнему шныряли по кустам, сходились в ватаги, мало-помалу сужая кольцо вокруг площадки, словно собираясь с духом перед опасным и решительным натиском. Они молча курили, озирались по сторонам, задумчиво теребили свои галстуки, приглаживали прически.

Девушки вокруг площадки сидели не шелохнувшись, будто в полуобморочном состоянии. При свете лампочек их неподвижные лица казались совсем бледными.