Знаю, знаю! (С нарастающим возмущением.) Все твои фразочки знаю наизусть!

Янис, это не фразочки.

Ма... Прошу тебя! Это невыносимо... Буду кричать так, что сбегутся соседи!

Янис, кончай горланить, вмешался сеньор, сейчас шведы начнут с канадцами.

Только сделайте потише, сказала ма, голова болит, а мне еще надо просмотреть перспективный план.

Взаимопонимание с сеньором у нас полное. Этакое негласное и молчаливое соглашение: не отравлять друг другу жизнь. Иногда он берет меня с собой в поездки, учит водить «газик», иногда я помогаю ему навести порядок в гараже. Для разговора обычно выбираем нейтральные темы — о матчах, о рыбалке, об автомобильных делах.

Ну, как там у тебя с прыжками, время от времени спрашивал сеньор.

Нормально, отвечал я, полный порядок.

На самом же деле в гробу я видел эти прыжки. Иначе не скажешь. Муки адские, а радости с наперсток. Мой тренер прямо как с цепи сорвался, чокнутый какой-то, честное слово, только тем и занимался, что придумывал мне задания. К. весне надо добиться таких-то результатов, к осени — таких-то. А ну их к черту, решил я про себя, что я — в лотерее себя, что ли, выиграл!

Как-то тренер обронил мимоходом: «Послушай, Янис, кости у тебя массивные, ни дать ни взять тяжеловес». Трах-тара-рах! Меня осенила идея: неспроста он это. Только не подумайте, что меня потянуло к тяжелой атлетике. Ничего подобного. Я подумал: вот преотличный выход из ситуации! Для легкой атлетики я неперспективен. Я буду плечистым и рослым. Это у нас в роду. В бабушке было сто десять килограммов весу. Дядя Алфред, когда приходит в гости, случается, и стул под себя подомнет. И чего выкаблучиваться, против природы не попрешь.

Сеньор мою идею принял хладнокровно. Прыжки дело пустое, это ясно, сказал он, хороших прыгунов в Риге не было и не будет. Ма прочитала пространный доклад о значении постоянства как фактора в воспитании характера, посокрушалась о том, что мой внезапный уход из спортивной школы причинит огорчение людям, положившим на меня столько труда и усилий, и т. д. и т. п. Однако и она, в общем-то, не возражала. То есть ни на чем не настаивала — ни чтобы уходил, ни чтобы оставался. Ты достаточно взрослый, сказала она, своя голова на плечах, так что сам решай. Не хотелось ее травмировать моим спонтанным ликованием, и потому с глубокомысленным видом я уселся перед телеком в классической позе мыслителя.

В ту пору в Риге шло повальное увлечение хоккеем. «Динамо» пробилось в высшую лигу. Все торчали перед экранами, смотрели репортажи из Дворца спорта. В любом дворе ребятишки махали хоккейными клюшками. И у меня появились все характерные симптомы хоккейной болезни. Обзавелся необходимым инвентарем и вечера напролет носился со своими сверстниками по двору, оглашая воплями квартал. Прослышав, что во Дворце спорта можно записаться в секцию и тренироваться на искусственном катке, тотчас кинулся туда.

Даже не знаю, как вам объяснить, насколько меня захватил хоккей и что эта игрушка для меня тогда значила. Ма считает, что в каждом человеке живет мечта о чуде, потому-то, например, так популярны всякие спектакли и торжественные церемонии. Не берусь судить.

Посмотрел я несколько постановок в ТЮЗе, но они на меня нагоняли тоску: шастают по сцене какие-то склянки с чернилами, прыгают всякие котики-мотики. А вот когда огромный Дворец спорта заполняется тысячами зрителей, тебя лихорадит, как перед стартом космической ракеты. Сейчас рванет, сейчас начнется! От напряжения затылок немеет. Честное слово. И вдруг темнота. Потом прожекторы... Марш... В серебрящихся лучах на арену выезжают любимые герои... В жизни не чувствовал ничего подобного. Глазами, ушами, волосами, кожей. Чертовски здорово. Просто потрясающе.

Ребята в классе завидовали мне, девчонки восхищались мной. Ну, конечно, я пока еще не был знаменитостью. Однако во Дворец спорта хаживал через служебный вход. Перед тренировками мог запросто подсесть к Эдмунду и почти по-приятельски спросить у Харалда, который час. А какие у мастеров были фирмовые джинсовые пары и нейлоновые куртки! Одна шапочка из Швеции, другая из Финляндии. Ремни широченные, с разными металлическими нашлепками. Карманы топырятся от жвачки «бабл гам». Когда Хельмут Балдерис этак небрежно подкатывал к Дворцу на собственной «Волге», у меня было такое ощущение, будто за рулем сижу я.

Все мне казалось тогда легко достижимым. Всего можно добиться, всего достичь. Только бы в команде удержаться, остальное придет само собой: из детской перейду в юношескую, из юношеской к мастерам. Впрочем, и об этом не думал. Вообще ни о чем не думал. Все какие-то мелочи лезли в голову: сразу вставать или поваляться в постели еще минут пять; как улизнуть с лабораторных занятий по химии; как потянуть резину, чтобы тренер не заметил.

Нагрузка постепенно возрастала. Лето проводили в спортивных лагерях. Бегали, делали всякие упражнения, с шестом за спиной, как лягушки, прыгали вверх по склону, пока в глазах не начинало рябить. Но такую же дрессировку прошли и мастера, одно это и утешало.

Изредка навещали предки.

Чем занимаешься в свободное время, спрашивал сеньор.

Сплю.

Днем тоже, не поняла ма.

Днем тоже.

Ничего не читаешь, никуда не ходишь?

Ничего, никуда.

Почему?

Потому что голова сама к подушке тянется. Лег и провалился.

Но ведь так совсем дурачком станешь!

Ну и что?

Мне самому тогда это представлялось шуткой. А может, и нет. Не знаю. Тогда я не думал. «Ну и что?» Просто у меня была такая присказка, я затыкал ею черные дыры в своем интеллекте.