В дом, где справлялась свадьба, мы вкатились в сумерки. Там толчея, совсем как перед автомагазином. Гостей добрая сотня. Все навеселе. Музыканты наяривают так, что занавески трепыхаются. И не какие-нибудь доморощенные, а лабухи из Риги со стабильной электроникой.

Шутки ради один местный заводила время от времени покручивал ручную сирену и выкрикивал: «Горько!» Нам с Сейко почему-то было оказано исключительное внимание, нас усадили напротив молодых. Жених с первого взгляда показался мне неотесанным увальнем. С каждой новой рюмкой лицо его все больше багровело, шея, выпиравшая бревном из стиснутой свадебным костюмом груды мускулов, тоже наливалась краской. Зато невеста понравилась. Стабильно. Взглянул на нее раз — вроде бы все ясно! Взглянул в другой раз — сплошные потемки. То улыбается — рот до ушей, то сделается такой вдруг печальной; то кукла куклой, никакой изюминки, а то вдруг не девчонка — детонатор.

Посаженый отец без конца выкрикивал тосты. Например, за оградительный вал в Голландии, в котором один бесстрашный человек заткнул рукой крысиную норку, чтобы в нее не хлынула вода и не размыла вал. Так глотнем же общими силами от этого моря разливанного, дольше терпеть нет мочи. И все в таком духе, ахинея несусветная, а народ в восторге, глушит и глушит. Смеется до колик в животе. А заводила сирену покручивает да покрикивает: «Горько!»

Что-то около полуночи, — не знаю, специально ли было подстроено или само собой произошло, — под потолком грохнула здоровенная лампа и чуть ли не во всем доме погасло электричество. «Короткое замыкание! — крикнул кто-то. — Придется посидеть впотьмах».

Жених оказался электриком, не стерпела его профессиональная гордость, под столом меж ног гостей выбрался наружу, пошел проверить пробки.

«Теперь самое время невесту выкрасть» — крикнул тот же голос. Тут же окно нараспашку и парни принялись за дело. Невеста орет благим матом, посаженая мать причитает. Никто на них не обращает внимания. Вспыхнул свет, примчался жених, обложил всех трехэтажным международным и вон из комнаты, да куда там, поздно, похитители в машине уже далеко.

Прошло сколько-то времени, похитители возвращаются разморенные, усталые, едва на ногах держатся. Главный похититель (тот, с водянкой в голове и ручной сиреной): так, мол, и так, невеста в надежном месте, если жених желает получить ее обратно, пусть выставляет ящик шампанского. Жених согласен, и все садятся по машинам.

Едем и мы, говорит Сейко, вот будет хохма.

Я такой сильный, такой смелый и умный, сам собой довольный, вот-вот, кажется, забренчу весь наподобие электрогитары, цветком распущусь, расползусь от улыбки, как жареный поросенок на столе с изюминками вместо глаз и сельдереем в пасти. Загадка невесты мне не дает покоя, не терпится ее увидеть, за столом сидеть уже неинтересно.

Понеслась, говорю я, дуй во всю железку!

Ночь темная и в то же время светлая. Куда-то едем, трясемся, потом бредем, спотыкаясь и падая. Вокруг чернеет взбаламученная, зыбкая пашня.

Мы ее опустили в контрольный колодец, говорит главный идиот. Она где-то здесь.

Да где же?

Здесь, здесь. А может, там...

После мелиорации поле стало огромным, мелиорационных колодцев на нем множество. Первым стал звать жених, потом и все остальные принялись выкликать имя невесты. Сниедзе! Сние-дзе! Сние-дзе!

Эхо терялось во тьме, тишина холодком сжимала сердце.

...Может, отзывается, да мы не слышим...

...Как это можем не слышать...

...Раз цементной крышкой колодец задвинули...

...Еще и крышкой задвинули?..

...Не помню, вроде бы задвинули...

Ночь понемногу светлеет, уже различаем лица, нет сил смотреть друг другу в глаза. Мы все заляпаны грязью. Меня трясет, дрожу, как пневматический молот.

Наконец находим ее. Зубами впилась в правую ладонь. Тело закоченело.

Ничего не понимаю, ничего не понимаю, твердит главный идиот.

Я тоже ничего не понимаю, мы оба так похожи, ужасно похожи!

И тут жених вскрикивает нечеловеческим голосом. Сначала казалось, он сорвал с невесты толстый черный жгут. Вот ненормальные, неужели еще и веревками ее связали?! Нет, не веревки, это я понял потом, когда жених разорвал черный жгут. Это змея. В колодце змеиное логово. Жених все же настаивает, невесту нужно поскорей везти в больницу. Мы с Сейко зачем-то едем с ними. Жених держит невесту на коленях. Меня всего наизнанку выворачивает. Фату невесты защемило дверцей, в агонии бьется снаружи белоснежное крыло.

Запах гари сидит в легких. Голова раскалывается. Прокатил первый троллейбус. Пора вставать.

Она сама себя не узнавала, нет, в самом деле, на что это похоже, что происходит, почему осталась в машине, почему согласилась поехать с доктором, и куда, ведь как будто в здравом уме, голова на редкость ясная. С того момента, когда машина тронулась, еще точнее, когда Мелита обернулась в дверях гостиницы, обернулась и увидела, что они отъезжают, настроение не только не омрачилось от угрызений совести, как того можно было ожидать, а, напротив, поднималось на дрожжах какого-то немыслимого озорства. И это была она, Ася, всегда презиравшая легкомысленность, превосходно понимавшая, что женщина может и чего не может себе позволить. Уж не говоря о предполагаемых перспективах такой ночной экскурсии наедине с незнакомым мужчиной, на глазах рушились железные принципы самодисциплины — рано ложиться и рано вставать. Ее рассудительность, осторожность, ее предусмотрительность и сдержанность — все пошло прахом.

Ей захотелось, и она поехала. Разумеется, приглядевшись повнимательней к шнуру, который мчал ее вперед, подобно азартной воднолыжнице, в нем можно было различить и отдельные, более слабые составные нити. Доктор ей понравился с первого взгляда, и она его считала человеком солидным (смех, да и только!). К тому же, оставшись в машине, она вне всяких сомнений мстила Мелите, заодно наказывала (но каким образом?) и Гунара. А может, все было предлогом, уловкой с целью оправдать свои поступки? Впрочем, это ее не интересовало, она попросту не желала входить в детали.