Бросили ему конец и вытащили на палубу.

— Где это видано? — возмущались зимогоры. — Надо на заводе такую поправку делать, а не в затоне. Чуть не погиб человек.

— Перегонять-то «Стрелу» в город денег стоит, а бурлацкая жизнь не стоит ни гроша…

Андрей отогрелся в машинном отделении. Снова подняли корму парохода, и машинист спокойно закончил свою работу.

— Ну и дядя! — судачили в народе. — Другой ни за что бы не полез во второй раз к черту на рога.

После ремонта «Стрела» развела пары, и нас заставили выводить из затона суда и передавать их буксирным пароходам.

Заплатный ворчал:

— Черт меня дернул поступить сюда. Мы здесь вроде и не бурлаки вовсе, а перевозчики какие-то.

Потом нас вызвали в город.

Перед рейсом пришли проститься с нами Кондряков и Катя Панина. Кондряков тоже на днях уезжал из затона под начальство Калмыкова, начальника постов. Вместе с ним уезжала и Катя Панина. Когда они ушли с парохода, я спросил Заплатного:

— Что она? Поваром у Кондрякова или кем?

— Нет, парень. Такая жить поваром у Кондрякова не будет. Поженились они. Разве не слыхал?

— Не-ет! А когда венчались? Где?

— Вокруг мастерских венчались. Вот где… Толковый ты, Сашка, а, должно быть, молод — ничего не понимаешь…

«Стрелу» поставили на мелкую работу. Мы развозили по пристаням и перекатам начальников, возили на дачи разных барынь.

Как-то в начале июня доставляли на казенные суда пакеты со строгими приказами: привести в блистательный вид водолазные краны, все карчеподъемницы по случаю проезда по Каме на пароходах «Межень» и «Стрежень» царских дочерей.

Когда мы подходили к суденышку, Афанасий Ефимович сдавал под расписку пакет, а из машинного отделения высовывалась испачканная в мазуте физиономия Заплатного.

— Водохлеб! — обращался он к старшине или багермейстеру, получившему пакет. — Может быть, из-за тебя царские девки по Каме едут? Большая честь, что они проплывут мимо твоего корыта.

— Что корыто, так ты брось! У меня монитор справный. У тебя пароход — это, брат, не пароход и не лодка, а так — середка на половинке, — глумился старшина, задевая самую больную струнку Андрея Заплатного.

При встрече с другим судном Андрей кричал:

— Водолив! Бороду надо отрастить, чтобы на Гришку Распутина походить.

Водолив смущенно разглаживал свою большую рыжую бороду, а Заплатный хохотал.

На перекате ниже города Оханска на одной из карчеподъемниц принял пакет сам старшина. Распечатал его, прочитал вслух приказ и, к удовольствию Заплатного, заявил:

— Ничего красить не буду. Подумаешь, едет какая-то шкура, а я изворачивайся. Скажи начальнику, что, когда поедут царские лахудры, я заместо флага портянку повешу…

Через неделю с нами поехал техник, чтобы проверить, как выполняется приказ.

Около города не только суда, но и бакены были выкрашены яркой, свежей краской.

На излучинах реки появились новешенькие перевальные столбы. Но чем дальше от города, тем хуже.

Карчеподъемницу со строптивым старшиной мы нашли с трудом. Затянулась она за остров в воложку и замаскировалась кустарником. Команда шлялась где-то на берегу, а старшина удил рыбу.

Техник ругался на чем свет стоит, а старшина отвечал спокойно:

— Воля ваша, а красить и смолить судно я не буду. В прошлом году сам просил, чтобы выкрасили, однако мне отказали. Всю навигацию ходили некрашеные. А сейчас с чего это?

— Дурак! Их императорские высочества великие княжны едут. Ты не шути!

— А мне хоть кто. Хоть сам дьявол, хоть государь император…

На следующем плесе мы встретились с Кондряковым. Он служил здесь постовым старшиной. Я рассказал ему о случае с карчеподъемницей.

— Ага! Там старшиной Данилович. Немного сглупил старина.

— Что с ним будет, Михайло Егорович?

— Уволят, а может быть, и засудят за крамольные разговоры.

— Что это, Михайло Егорович? Какие разговоры?

— Не может рабочий человек так жить, как жил до сих пор. И камни заговорили. А ты знаешь, что везде пошли забастовки? В Петербурге настоящая война…

Наш рулевой перепугался даже:

— Тише ты, Кондряков. Услышит техник, так в другой раз и говорить-то не захочется. Лучше помолчи.

— Молчали, знаешь ли, триста лет. Нынче говорить будем! — заявил Михаил Егорович.