Ниже на перекате опять неожиданная встреча. На берегу с пестрой рейкой стоял Вахромей Пепеляев.

— Ты откуда? Как сюда попал? — спросил я Пепеляева.

— Я здесь наблюдатель водомерного поста. Уже второй день. Наше вам почтение, господа зимогорики!

— Наблюдатель? — удивленно спросил Заплатный. — Выгнали, что ли, из приказчиков?

— Меня? Плакали, когда уходил. Сенька Юшков тридцать три платка смочил слезами. Война скоро, господин механик. Казенных-то служащих на войну не возьмут. Я и тово… Водичку кому-то тоже надо мерять.

— Улизнул, значит, шкура.

— Жить-то всем хочется, моряк сухого болота!

В народе действительно ходили разные слухи о войне:

— К нашему белому царю в Сан-Петербург приехал запросто французский царь Пункарь из Парижа. Быть войне.

— В газете читали, что англичанка хорохорится. Обязательно война будет.

Двадцатого июля мы проходили мимо пристани Хохловка. С верхов нам навстречу тихим ходом шел пассажирский пароход «Иван». Он то и дело подавал беспорядочные свистки: то прощальные, то тревожные. Пассажиры на пароходе орали, ревели, пели песни, кричали «ура». Оказалось, началась мобилизация. Германия объявила нам войну.

На верхней палубе «Ивана», куда пассажирам раньше вход был воспрещен, сотни людей бесновались в дикой пляске под визг и вой разбитых гармошек. Пароход шел с креном на правый борт.

Заплатный выглянул из машины и сказал:

— Ого! Повезли на убой.

Мы подрулили ближе к пристани. На берегу такой же содом. «Иван» с большим трудом пристал к дебаркадеру, и началась свалка.

Женщины крепко держались за своих мужей. Они волоклись по мосткам и выли «по мертвому». Силой отрывали их от мобилизованных и выпроваживали на берег. Поодаль пьяная молодежь била урядника. Кого-то раскачали на корме дебаркадера и перебросили прямо на верхнюю палубу парохода.

Когда пароход поплыл дальше, его провожал плач и вой несчастных солдаток и солдатских матерей…

Нам передали телеграмму с требованием немедленно возвратиться в город. Оставив позади пароход с мобилизованными, мы в тот же день пришли в город и пристали к казенной пристани.

Оказалось, что здесь нашего рулевого Афанасия Ефимовича ждала повестка о мобилизации.

И остались мы вдвоем с Андреем Заплатным. Нового рулевого найти было нелегко — мобилизация смахнула с пароходов и пристаней больше половины бурлаков.

— Видал, Сашка, — трунил Заплатный, — как все на германца окрысились?

Нашу «Стрелу» передали в водную полицию, а от нас попросили свидетельства о благонадежности, для чего вызвали к самому начальнику водной полиции Степанову.

Заплатный выслушал требование Степанова, не говоря ни слова, повернулся к нему спиной и вышел из канцелярии.

— Ну и гусь! — возмутился начальник.

Я последовал за Андреем.

Нас выгнали со «Стрелы» без копейки денег. И мы отправились по шпалам в Королёвский затон.

Навстречу нам то и дело попадались воинские эшелоны. Из телячьих вагонов неслись песни и наш русский православный мат.

На полустанке кого-то били.

— За что? — спросили мы зрителей.

— За шпионство. Немецкая харя в фельдшерах служил. Все известно.

Затон был пуст и безлюден. Мы прошли почти весь берег и не встретили ни единого человека. На воде стояли две баржонки с алебастром и, как чудо, карчеподъемница, та самая, которую отказался красить ее старшина. Она и сейчас не была покрашена.

— Наверное, матросов надо, — предположил Заплатный. — Потому и стоят на приколе.

Мы торопливо поднялись по трапу на палубу и столкнулись… с Василием Федоровичем Сорокиным.

— Милости просим! Вот, говорят, гора с горой не сходится… А я заместо Данилыча. Заходите в каюту. Не забыли, спаси вас Христос.

Андрей ощерился:

— Для чего в каюту? Можно и здесь поговорить.

— Ты не гордись. Знаешь сам: пустой колос всегда торчит — гордится, потому что ничего в нем нет. Полный колос всегда к земле клонится.

— Уж не ты ли к земле клонишься? — спросил Заплатный.

— Господи! Бывает, что и поклонишься. От этого не переломишься. Я на покое жил, служить не хотелось. А мне и говорят: «Ты, старичок, знаешь верха, а мы не знаем». И взяли меня опять на старую должность, дай им бог здоровья.

— Дальше что скажешь? — прервал Сорокина Заплатный.

— Я не горжусь. В ножки вам кланяюсь. — И Сорокин низенько поклонился, достав рукой до пола. — Нам с вами делить нечего… Идите ко мне в матросы. Вижу — вы не у дел. Жалованье простому матросу двадцать пять рублей, а старшему матросу сорок… Отправляют меня на Кельтму. Ягод там, рыбы…