И меня потянуло на катушку. Я стал спускаться под берег к ребятам.

Ко мне подбежал Сергей Ушаков, мой школьный товарищ.

— Кого я вижу! Сам не рад! — Он обеими руками захватил мою правую руку и стал трясти. — Ведь это Сашка Ховрин из Балдина…

Кто-то сунул мне в руки лопату и предложил:

— Давай потрудись, а то на масленице, честное слово, не пустим кататься.

Ватага с шутками увлекла меня на голован. Одна из девушек неожиданно подставила мне ножку, я упал, меня мигом закидали снегом. Пока вылезал из-под него, девушка со смехом убежала.

Сделали голован и решили покататься. Распрягли лошадь, розвальни втащили на голован. Навалились на них «куча-мала», оттолкнулись и понеслись. Дух захватывало! Домчались до середины Камы. Ребята, сидевшие на задке саней, правили железными лопатами и пустили розвальни в сторону, в большой сугроб рыхлого снега. Розвальни перевернулись. Кто шапку потерял, кто рукавицы. У меня за воротник набился снег. По спине потекли холодные струйки.

С криком и смехом мы повезли розвальни обратно. Зелеными огоньками сверкал под луною чистый лед. Над полыньями клубился цветистый туман. Было хорошо и весело.

На пожарной каланче пробило двенадцать часов. Большой гурьбою, с гармонистом впереди, мы пошли по самой большой улице села с «прохожими» частушками. Под руку со мной шла девушка, та, что толкнула меня в снег. Как колокольчик, звенел ее чистый голос, белели ровные зубы. Волосы, выбившиеся из-под шапки, и большие ресницы подернулись куржевиной.

На росстанях молодежь стала прощаться и расходиться по домам. Девушка пожала мне руку и сказала на прощанье:

— Я — Фина Суханова. Будем друзьями? — И убежала.

Я пришел домой мокрый и веселый. Варвара, глядя на меня, расхохоталась.

— Весь в снегу! Даже глаз не видно. Где ты был?

— Катушку на Каме делал с ребятами. На масленице тебя первую прокачу.

— Забыл, как самого когда-то в Королевой прокатили! — напомнил Панин.

Наскоро выпив кружку чаю, я забрался на полати. Долго не шел ко мне сон. Как наяву, маячила передо мной Фина Суханова.

Потом все расплылось и исчезло.

На следующий день я сидел в комнате партийной ячейки и переписывал протокол последнего собрания. Писал лениво, часто поглядывал на часы: скоро ли вечер? А чаще не писал, а думал. О чем? Сам не знаю.

— Ты скоро кончишь? — спросил Ефимов. — Не выспался, что ли?

— Выспался. Только если бы не разбудили, все бы еще спал, — признался я.

— Где вчера был?

— С ребятами катушку делал.

— Сегодня опять пойдешь?

Я промолчал.

— Хорошо! Складывай папку. Я сам все сделаю.

Уж не обидел ли я Павла Ивановича? Нет! Глядит на меня и улыбается.

— Вот что, братишка! Бегай, играй с ребятами, на вечерки ходи, одним словом, гуляй напропалую. Заведи себе друзей, влюбись в девушку, только в хорошую…

Я бегом выбежал на улицу.

На заборе около кооперативной лавки, где всегда бывает много народу, висела большая, ярко раскрашенная афиша:

У смешной афиши толпилась молодежь. Ребята с хохотом читали ее. Покрикивали:

— Сам-то Романов — счастливый рогоносец.

— Ну и придумали — американские танцы!

Тут же стояла Фина Суханова. Я подошел к ней и поздоровался.

— Смотрите, какое безобразие, — возмущалась Фина. — Играют в школе глупые водевили. И кому они сейчас нужны? Только сельскую молодежь развращают. Надо самим поставить спектакль. Хороший. Например Островского. Вы, Саша, знаете Островского?

— Знаю, — ответил я. — В школе еще когда учился, мы играли «Бедность не порок». Я Егорушку играл.

— Поддержите меня, если я посоветую ребятам самим поставить пьесу…

Когда мы веселой гурьбой пришли на катушку, Фина предложила:

— Давайте, товарищи, поставим на масленице спектакль!

— Не смеши! — зашумели парни. — Какие из нас артисты?

— Опять же, где девок взять?

— Наши на сцене ни за что не будут целоваться, а без этого какой же театр!

Поддержал нас Сергей Ушаков.

— В самом деле. Поставим комедию не хуже поповских интеллигентов, — сказал он.

— Почему поповских? — поинтересовался я.