— Простите, Фаина Ивановна, — возразил Кобелев, — Но о чем я буду говорить с мужичками? Об истории искусства? Об архитектуре? Не пойму. Подскажите.

— Подскажу. Научите их печные трубы класть, чтобы черных изб не было. И в этом будет большая польза… Вы инженер. Беседуйте о технике… А придет время, так наши крестьяне потребуют лекции и по истории искусства, товарищи.

Через несколько дней, в воскресенье, от волостного исполкома разъезжались дежурные подводы — учителя строгановской школы отправлялись по деревням с первыми своими докладами и беседами. Мы с Финой поехали в Боровскую десятню.

Быстро промелькнули постройки села. Дорога завела нас в лес. Иногда в просветы между деревьями открывались широкие прикамские дали. Вот далеко на горизонте дышит завод, на склоне лесного холма раскинулся поселок.

Перевалив несколько холмов, мы въехали в глухой лес. Столетние ели сплетались вершинами, не пропуская лучи солнца.

Дорога была плохо наезжена, крестьянская лошадка до лодыжек тонула в снегу. Дремал на передке саней наш возница, подремывали и мы с Финой.

Через три часа езды показался занесенный снегом плетень, дорога стала глаже, и мы въехали в лесную деревню.

Подъехали к школе. У входа толпился народ. Поздоровавшись с крестьянами, я спросил:

— Собрание, что ли, в школе?

— Хуже, — ответили мне. — Какой-то оратель, слышь, из городу приехал. Всех в школу загоняют.

— Кто-то, значит, нас предупредил, — сказала Фина, вылезая из саней.

К нам вышла учительница и провела в свою квартирку.

— Грейтесь пока, — сказала она. — А я пойду в класс.

— Кто к вам приехал? Откуда?

— Из Никольского проездом, а сам из города… Говорит очень странно…

Мы разделись, немножко погрели руки у железной печки и отправились в класс.

На детских партах сидело здесь человек тридцать местных крестьян.

За столом, важно развалившись на стуле, восседал приезжий.

Он, по-видимому, уже окончил доклад и отвечал на вопросы.

— Свобода печати — это когда каждый гражданин имеет право печатать газету и писать в нее, что захочет, как, например, в Англии.

Постоянно встречаясь с Паниным и Ефимовым, читай газеты, я во многом начал уже разбираться. Конечно, не обходилось дело и без помощи Фины.

Слова докладчика заставили меня насторожиться. И я спросил:

— А если контрреволюционер захочет напечатать статейку против Советской власти?

— Имеет полное право. На то и свобода печати.

— У нас, значит, по-вашему, нет свободы печати? — спросила Фина.

— Нет! Потому что Центральный Комитет партии большевиков ведет в этом вопросе неправильную политику. Что касается свободы слова, то каждый гражданин в свободном государстве может говорить все и везде, что только он пожелает, и мешать ему в этом никто не имеет права.

«А тебе я помешаю», — подумал я и предложил сделать перерыв. Я понимал, что засидевшиеся слушатели меня поддержат.

Так и получилось.

— Правильно. Покурить бы. Битый час сидим.

— А не разойдетесь по домам? — спохватился проезжий.

— Нет! Все-таки занятно послушать.

Мужики вышли в коридор и на школьное крылечко. А мы вслед за проезжим прошли к учительнице.

— Ваши документы! — потребовал я.

— Какое вы на это право имеете? — заносчиво ответил проезжий.

— Я красногвардеец.

— А откуда это видно?

Человек явно тянул волынку, и мне пришлось отстегнуть наган.

— Что вы, товарищ! Я пошутил.

Мандат у этого человека был в полном порядке и самый серьезный — от губернского комитета партии.

Это был посланный из Москвы в нашу губернию известный впоследствии оппозиционер, противник политики нашей партии.

Губком послал его по деревням с докладом о религии, как было написано в мандате, вручив таким образом оружие в руки врага.

Пришлось его арестовать и везти в Строганово. Первая наша беседа с крестьянами Боровской десятни не состоялась.

Продержали мы «докладчика» дней десять под арестом и только после настойчивых требований губернского начальства отправили в город.

«Ведь до чего же, — думал я, — был прав Ефимов, который предложил учителям беседовать с населением и нам чаще бывать в деревнях. Кто знает, какие проезжие агитаторы бывают в отдаленных местах волости».