Наши боевые группы «гуляли» далеко за пределами партизанского района и обильно снабжали отряд оружием и боеприпасами.

Война перекинулась в Вятскую губернию, а мы сидели, как говорил Панин, на загривке у Колчака.

В начале января нашей разведке удалось связаться со штабом 29-й дивизии, и отряд включился в общий план разгрома колчаковщины.

Ефимов получил приказ освободить село Успенское.

Отряд выступал в полночь. Командиры выводили бойцов на площадь. После переклички они рассаживались по подводам и взвод за взводом выезжали из монастырского поселка.

Пришла и моя очередь. Я сел с Меркурьевым. Когда выехали за околицу, к нам бросился какой-то человек. Не успев вскочить в розвальни, он упал на дорогу, схватился за веревочную решетку розвальней и потащился волоком. Меркурьев по-медвежьи схватил его за шиворот и втащил на сани. Бедняга расправил воротник, и на нас глянула бородатая физиономия монастырского попа Колокольникова.

— Ты что придумал? — заворчал Меркурьев. — Мы не на богомолье поехали, а воевать.

— И я с вами. Без красных оставаться в монастыре боязно. Старухи за молитвы во здравие Советской власти мне глаза выцарапают. Я вам не помешаю. У меня и оружие имеется. — Колокольников вытащил из-под полы старинный «бульдог» с огромным барабаном и направил его на Меркурьева.

— Убери пушку, долгогривый. Где взял?

— У чехов на кагор выменял.

— Что же с тобой делать? — опросил Меркурьев с недоумением.

— А ничего… Поеду с вами и буду воевать… Жизнь моя бестолковая. Ховрин знает. Отец был захудалый дьякон, семья — семеро ребят. Сам я с детства пошел в люди. Учился в ремесленной школе, работал кровельщиком, столяром, матросом, чертежником. В семнадцатом попу тал нечестивый — стал я сдавать экзамены на священника. У нас от отца к сыну переходила в наследство фисгармония, я Сашке уже рассказывал, — и отец завещал ее мне, старшему сыну, если я выйду в попы…

— Где же, Федя, твоя фисгармония? — спросил я. — Я что-то у тебя ее не видел.

— Нету. Когда я держал экзамены на священника, братья променяли ее на хлеб… Не гоните меня.

— Ладно, сиди! — согласился Меркурьев. — По-моему, ты, отец Федор, просто недотепа.

— Верно! — согласился Колокольников. — Мы с Александром Ховриным вместе на брандвахте бурлачили. Увидел я его нынче — душа перевернулась. У всех есть в жизни цель, у Сашки есть, у тебя, у многих. А у меня ничего нет. Решил я снять с себя священнический сан.

Отряд остановился за полверсты от Успенского. В тишине, проверив оружие, партизаны на лыжах один за другим исчезали в ночной темноте.

Нашей группе, под командованием Меркурьева, выпала задача уничтожить полковую штаб-квартиру.

Где ползком, где перебежками, мы благополучно добрались до дома, в котором помещалось полковое начальство. На крыльце стояли двое часовых. Не успели они опомниться, как Меркурьев схватил их за воротники, ударил лбами и отбросил в разные стороны.

— Ховрин, за мной! — шепотом приказал Меркурьев. — Остальные — на лестнице…

В доме мы, «сняв» дежурного офицера, захватили командира полка спящим. Несколько офицеров пытались оказать сопротивление. Раздавалась стрельба, крики белых о помощи. В маленьких комнатах негде было развернуться. Пошли в ход кулаки, тяжелые вещи, рукоятки наганов, приклады винтовок…

Покончив со штабом, мы выбежали на улицу, где уже трещали все наши четыре пулемета и раздавались винтовочные залпы.

Начало светать. На улице появились вооруженные солдаты. Они во весь рост перебегали через улицу, окружая нашу группу. Но где-то рядом, затокал пулемет. Солдаты, как подкошенные, стали валиться в снег. К нам прибежал связной и передал приказ:

— Пробиваться к церкви, беляки там засели.

Выполняя приказ, мы не раз попадали под огонь противника. Стрельба шла с колокольни и из окон церкви. Во время минутной перебежки погибла половина нашей группы. Мы зарылись в снег.

И вдруг огонь с колокольни прекратился. От наступившей на миг тишины стало больно ушам.

С колокольни упал человек и разбился насмерть.

В церкви зазвенели стекла, в разбитые окна понеслись крики сотен людей и ружейная трескотня.

— Сами себя лупят, — догадался Меркурьев. — Своя своих не познаша.

В амбразуре колокольни взвился красный флаг. С пением «Марсельезы» из церкви вышли солдаты.

Опасаясь провокации, мы по-прежнему лежали в снегу, крепко сжимая в руках оружие. Поднялся во весь рост один только наш командир. Он крикнул:

— Стой!

Над головами подходивших просвистели пули предупреждающей пулеметной очереди, от пуль жалобно зазвенели церковные колокола.

От солдат отделился человек и, размахивая белым платком, приблизился к нашей цепи.

— Товарищи, не стреляйте! Мы латыши! — прокричал он.