— Нет, не подкинем, — ответила ему Беатриче. — Иди, куда хочешь, рассказывай, о чем пожелаешь. Был ты просто нарик, а будешь нарик — шизик.

Парень грустно скривил рот и вышел. Бет тоже стала собираться.

— Постой-ка. У меня прием закончился. Поедем вместе, — сказал ей Ю-Ю.

По дороге они снова говорили о том, что было понятно только им:

— Как твои успехи в ратном деле? — спросил доктор.

— Все лучше и лучше. Вчера я даже едва не одолела деда. Хотя он, конечно, здорово поддавался.

— Он еще не женился?

— Нет. А как ты поживаешь? Так и бегаешь за всеми блондинками подряд?

— Не смейся, — обиделся черт.

— Я и не смеюсь. Просто понять тебя не могу. Зачем ты ее ищешь? Она же тебя убить собиралась.

— Она не виновата! Ее использовали! — горячо возразил Ю-Ю.

— Решение она сама приняла.

— Женщины слабы и подвержены искушению.

— Вот уж точно, — ответила Беатриче, подумав о своем. — И все равно, пропащий ты и, пожалуй, одержимый. Всю жизнь будешь искать ее?

— Кто бы говорил! Ты-то сама всю жизнь будешь ждать его?

Бет оставила этот вопрос без ответа и через некоторое время проговорила:

— Все-таки хорошо, что мы смертны. Представляешь, если бы пришлось ждать вечность?

По субботам Беатриче бывала у отца в его новой семье. Его молодая жена готовилась стать матерью. Отец сиял и чувствовал себя юным, когда закупал ползунки и распашонки. Он не замечал, что с его дочерью происходит что-то странное. Лишь после разговора с Еленой Сергеевной он вдруг задумался и решил провести беседу:

— Прежде всего хочу сказать тебе, — начал он, — что очень горжусь твоими успехами в учебе. Закончить за одну четверть одиннадцатый класс не каждый сумеет. Не пойму только, почему тебе это раньше в голову не пришло. А могла бы уже в институте учиться. Вот…

Отец замялся, наверное, раздумывая, может ли он теперь, когда дочь живет не с ним и неподконтрольна ему, читать ей наставления. Но видно решил, что может, потому что продолжал развивать свою мысль:

— Нас с твоей мамой, честно скажу, настораживают твои затяжные приступы тишины и задумчивости и то, что ты ведешь ненормальный для девушки твоего возраста образ жизни: гуляешь по ночам не с друзьями, а с этой собакой, не ходишь на…как их биш…дискотеки, не заводишь подруг. А твоя непонятная дружба с этим странным доктором и сумасшедшим стариком? Как это понимать? А твое увлечение фехтованием? Разве это занятие для молодой девушки?

Беатриче слушала его молча, глядя в воздух перед собой, а когда отец остановился, чтоб перевести дыханье, спросила:

— Па, зачем ты затеял этот разговор?

— Я хочу узнать, что творится в твоей голове.

— Зачем?

— Затем, чтоб быть уверенным, что ты не вляпаешься в какую-нибудь гнусную историю.

— Обещаю, что ничего плохого со мной не произойдет, и в голове моей нет ничего, что могло бы ввергнуть меня в пучину разврата.

— Ну, раз обещаешь, тогда ладно, — растерянно произнес отец.

Его долг был выполнен, и он успокоился, снова переключаясь на преприятнейшее занятие — подбор имени для малыша.

— Почему бы не назвать его Гавриилом? — спросила Бет, не отвлекаясь, казалось, от своих мыслей.

— Что это за имя? — почему-то испуганно спросила новая жена ее отца. Она в обще с опаской относилась к Беатриче.

— Действительно, что за библейское имя? — переспросил отец.

— Так звали отца одного моего знакомого, — ответила дочь.

— Нет. Это имя нам не подходит. Тем более, что у нас будет дочка. Так сказал доктор.

— У вас будет мальчик, — спокойным и потому пугающе безапелляционным тоном возразила Беатриче, все еще созерцая воздух перед собой. Потом тихо встала и так же меланхолично зашагала к двери, на ходу прощаясь и никак не объясняя своего ухода вдруг…

Когда Беатриче осенью появилась в школе, все сразу заметили, как она изменилась. Многие ее одноклассники приписывали ее преображение несчастной любовной истории с Муромским. Учителя объясняли ее состояние семейными проблемами.

Кирилл все еще не мог до конца осознать своего нового статуса и иногда искоса поглядывал на Бет, пытаясь угадать ее настроение. Однажды, оставшись с ней наедине, он сказал:

— Извини, если причинил тебе боль.

— Не ты причинил мне боль, — безразлично молвила она, а потом, взглянув в глаза юноши так пристально, будто хотела понять, что же в них ее когда-то привлекало, спросила:-Разве ты заметил во мне боль?

— Не знаю, — растерянно отозвался Муромский и отвел глаза, потому что вспомнил, что не может теперь вести с девушками откровенные разговоры.