«А если корабли пойдут на дно?» – спросил я.

«Это риск, которого не избежать ни одному вкладчику. Если корабли пойдут на дно, как иногда бывает, твои деньги пропадут. Если же они довезут зерно до Остии…»

Если бы я был трезвее, мой сын, я бы рассмеялся этому греку в лицо и ушел бы. Но я был пьян. Мне было семнадцать лет, я был пьян и отчаянно желал Ревеку.

Не помню, когда я покинул таверну, но Саул, наверно, не заметил этого, ибо позднее говорил, что не хватился меня. Все же я нашел дорогу к дому Елеазара, спотыкаясь, поднялся в свою комнату и никого не разбудил. Я достал накопленные деньги и, шатаясь, вернулся в таверну. Когда я пришел, грек уже составил какой-то документ в двух экземплярах и, не читая его, я охотно приложил к нему свою печать. Салмонидес забрал мои деньги и взамен оставил листок бумаги.

Больше я ничего о том вечере не помню.

На следующий день Саул сказал мне, что он случайно поднял голову и увидел, что я сплю за столом, за которым остался в одиночестве. Он распрощался с теми, с кем проводил время, отнес меня домой на своих широких плечах и уложил на кровать. Следующий день стал самым плохим в моей жизни.

Позор оказался тяжелей любой ноши, какую я таскал. Я смиренно предстал перед Елеазаром и излил ему свою душу. Пока я говорил, потупив взор, он слушал, не проронив ни слова. Он слушал, пока я рассказывал, как напился у всех на виду, как провел время в обществе нагих девиц и неевреев, пользующихся дурной славой, о том, как без стеснения ел свинину и, наконец, отдал все свои деньги Салмонидесу.

Когда я все рассказал, Елеазар лишь мгновение сидел молча, затем издал такой крик, что я испугался. Он бил себя в грудь, рвал волосы и кричал: «Что же я сделал, чтобы заслужить такое, о боже? Где я совершил ошибку? Разве это не тот мальчик, в которого я вкладывал самые большие надежды, который стал бы моим преемником – самым великим раввином в Иудее? Что же я сделал, чтобы заслужить это, о боже?»

Елеазар упал на колени и всячески демонстрировал, как он несчастлив. В моем проступке он винил себя, утверждал, что был недостаточно хорошим учителем, твердил, что он разочаровал Бога, позволив лучшему ученику сбиться с пути.

Я также плакал вместе с ним до тех пор, пока слезы пропитали мои рукава и иссякли. Из моей груди вырывались лишь рыдания, я посмотрел на Елеазара и по его лицу увидел, какую страшную боль тот испытывает.

«Ты осквернил священный Закон Бога, – мрачно сказал он. – Давид бен Иона, своими деяниями ты плюнул на заветы Авраама и посрамил всех евреев перед Богом. Разве я тебя плохо учил? Как могло случиться, что ты сбился с пути и дал себе опуститься столь низко?»

Саул не напился, отказался от свинины и не отдал деньги греку, но тоже попал в немилость к Елеазару. Однако это было не одно и то же. Елеазар так не гордился Саулом, как мною, он не видел в Сауле ни преемника на столь высокое место, ни продолжателя его традиций. И только поэтому Саула не выгнали из школы.

Со мной поступили иначе. Елеазар смотрел на мои ужасные грехи как на оскорбление, нанесенное ему лично. Я подвел его, я осквернил Закон Бога. Для меня не было прощения.

В тот же день Елеазар прогнал меня подальше от своих глаз и поклялся больше никогда не считать меня своим сыном. Я собрал свои скудные пожитки и покинул дом, не ведая, куда идти или чем заняться.

Когда позади меня захлопнулась дверь дома Елеазара, возникло ощущение, будто сам Господь повернулся ко мне спиной. Оставшись без Елеазара и школы, неся бремя позора, я понимал, что больше не достоин внимания Ревеки, не могу жить среди евреев, и уже собирался наложить на себя руки.

Бен почувствовал что-то на своей щеке и, потерев ее, обнаружил, что это слеза. Слова Давида не оставили его равнодушным, они произвели на него глубокое впечатление и поразили. Будто сопереживая отчаянию древних евреев, Бен чувствовал тошноту и слабость. Он должен перевести до конца. Ему не уйти от чтения последних двух фрагментов шестого свитка. Однако его взор затуманили слезы, из носа потекло. Ему понадобился носовой платок.

Бен встал из-за стола, обернулся и воскликнул:

– Боже милостивый!

В дверях стояла Энджи.

– Привет, Бен, – тихо сказала она.

– Ну и ну! Не подкрадывайся ко мне так! – Он прижал руку к груди.

– Извини. Но я стучалась и стучалась. Твоя машина стоит внизу, и я подумала, что ты дома. Я отперла дверь своим ключом.

– Как давно ты уже стоишь там?

– Довольно долго, я откашлялась несколько раз, но ты не обратил на меня никакого внимания.

– Ну и ну… – повторил он еще раз, качая головой. – Я на время перенесся в Иерусалим… Бен взял лист бумаги, на котором нацарапал свой перевод. – Даже не помню, что писал вот это. Помню только, что был в Иерусалиме…