Шрифт:
– Какого черта. Это случилось более тридцати лет назад.
– Но все же…
– Мне было пять лет, когда мать смогла забрать меня. Мы продолжали жить у друзей, которые помогли ей найти работу. Она была отличной швеей и смогла, хотите – верьте, хотите – нет, в те послевоенные годы найти достаточно работы, чтобы сберечь кое-какие деньги. Через пять лет, когда мне стукнуло десять лет, мы уехали в Америку. Мать работала долгие, утомительные часы, чтобы содержать нас. Я помню, как она просиживала днями и ночами за единственной лампой, а у нее лежала куча одежды для переделки. Мать работала умело, добросовестно и недостатка в клиентах у нее не было. Но платили мало, а работать приходилось много и тяжело. Работа состарила ее раньше времени.
Бен снова взглянул на Джуди. Глаза девушки увлажнились.
– И работа, и Майданек.
Джуди молчала, понимая, что открылись незажившие раны. Она сидела тихо, ожидая, когда он продолжит.
– В Майданеке она состарилась и захворала. Когда мы приехали в Америку, ей было тридцать три года, а все думали, что она приходится мне бабушкой. Взрослеть рядом с ней уже само по себе стало испытанием. Она все время без умолку рассказывала о моем отце и брате, часто говорила так, будто они все еще были живы. Нам вдвоем в чужой стране было нелегко. Я думаю, что разговоры о любимом отце и сыне помогали матери не сойти с ума. Она была матерью, любовь которой не знала границ. Она душила меня своей любовью и заботой. Я ни в чем не виню ее. Кроме меня, у нее больше никого не осталось.
Лицо Бена исказила язвительная улыбка.
– Помнится, у меня постоянно развязывались шнурки на ботинках. Но у какого мальчика они не развязывались? Мать ни о чем другом думать уже не могла. Это ее очень расстраивало, и она угрожала пришить шнурки прямо к моим ногам. «Давид, – говаривала она, – если ты зацепишься за эти шнурки и свернешь себе шею, то я останусь совсем одна. Неужели ты не любишь свою мать?» Бедная мать жила в постоянном страхе потерять меня. Удивляюсь, как это она отпускали меня в школу.
Я могу понять ее чувства, – тихо сказала Джуди. Но почему она звала вас Давидом?
– Что? – Он резко поднял голову. – Она не называла меня так. Я – Бенджи. Она звала меня Бенджи.
Девушка откашлялась и отодвинулась к краю дивана.
– Уже поздно, мне пора идти.
– Да, конечно.
Джуди встала и глазами начала искать свою сумку.
– Спасибо за пиццу, – сказала она напряженным голосом. – Вы очень добры.
Бен пошел за ее свитером, который к тому времени высох. Помогая Джуди надеть его, он сказал:
– Я дам вам знать, как только получу шестой свиток.
– Хорошо.
Он открыл платяной шкаф и достал куртку.
– Я провожу вас до машины. Как знать, кто бродит по улицам в этот час.
Они спустились по лестнице, вышли на мокрую улицу, храня угрюмое молчание. Пока они шли, Джуди ногами расшвыривала коричневые листья. Ей казалось, что она провела вместе с Беном Мессером не только один вечер. Стояла легкая дымка. У машины оба остановились и никак не могли распрощаться. Появление Джуди в квартире Бена не стало случайностью: они многое сказали друг другу, обнажили свои чувства. Теперь Джуди знала тайны Бена, в его жизни она перестала быть случайной знакомой.
Ростом он был на голову выше ее, поэтому ему приходилось смотреть сверху вниз, чтобы улыбнуться ей. На его очках собирались капельки воды, затуманивая обзор, но он видел, что она улыбается ему в ответ. Они смотрели друг на друга, и это молчаливое общение имело для них особый смысл.
Наконец она пробормотала: «Спокойной ночи» – и села в машину. Бен отошел, пока она разогревала двигатель, помахал рукой, когда машина тронулась с места.
Наблюдая, как задние фары исчезают в конце темной улицы, Бен пробормотал: «Шалом» – и неторопливо пошел в сторону дома.
9
Бен чувствовал себя ужасно, когда проснулся следующим утром. После того как Джуди ушла, он еще долго не ложился и допил оставшееся в бутылке вино, он закрыл лицо руками и долго плакал. Где-то за полночь ему пришло в голову, что за шестнадцать лет он не пролил ни слезинки, а сегодня плакал уже дважды. Бен погрузился в тревожный сон. Снова ему не давали покоя странные сны. Возникали сценарии, в которых он играл разные роли: сначала он играл сам себя, затем – Давида, затем – покойного отца, затем – погибшего брата. На него нахлынули все более удручающие воспоминания. Чем больше он ворошил прошлое, тем больше наплывало воспоминаний. Вдруг оказалось, что все попытки обуздать и скрыть неприятное прошлое ни к чему не приводят, но по неведомой причине Бен не мог остановить этот поток воспоминаний.
В десять часов он читал лекцию о том, как классический греческий язык может оказаться полезным археологу. Бен демонстрировал слайды и говорил монотонным голосом. Мысли его витали далеко. Он продолжал думать о Давиде, расположившемся у ног Елеазара на портике храма Соломона. Он думал о том, как Давид таскает вдове воду. Об искренней любви Елеазара к младшему ученику, о Ревеке…
Позднее в своем кабинете, закрывшись на замок, Бен размышлял, окутанный облаком дыма, и совсем забыл о времени и нынешних реалиях.