Опять наступила тяжёлая тишина.

— Лёва! — вздохнув, сказал папа. — Как хорошо, что ты есть!

— Лёва, — сказала мама. — Это фигуральное выражение. Просто дядя Юра попал в компанию нехороших людей. И его посадили. С ними заодно. Хотя он был почти не виноват.

— А зачем он тогда кормил ананасами свою овчарку? — спросил я упрямо.

— О боже! — застонал папа. — Ну что за бред!

— Никакой не бред, — опять обиделась мама. — Я сама видела. Берёт ананас недоеденный, и кидает этой своей… Лайме, что ли? Или Сайме… Я уж не помню. Давно это было.

— Да… — тихо и задумчиво сказал папа. — Пять лет прошло, как одна копеечка. Только всё равно ты что-то путаешь. Никогда он не кормил собаку ананасами. Собака просто не ест ананасов.

— Ну как же не ест? Всё она прекрасно ест — и колбасу, и фрукты, и пироги. Ты что не помнишь?

Тут родители грустно замолчали. Видно, они вспоминали то счастливое время, когда жили на Кропоткинской и были совсем-совсем молодые. А у тёти Розы всё было хорошо. Даже очень. Только я-то всего этого не знал!

Поэтому я тоже возмутился и потребовал, чтобы мне наконец объяснили про собак и ананасы.

— У них был дом полная чаша! — с чувством сказала мама. — Понимаешь?

— В каком смысле? — не понял я.

— Ну это такое выражение. Это значит, что у них всё было.

— Ну что всё?

— Ну что-что! — начала сердиться мама. — Собака большая. Радиоприёмник немецкий Телефункен. Часы золотые. У Розы шуба чернобурая. Пришлось потом продать.

— Шубу ей подарил отец, — сухо добавил папа.

— Ну тогда ты рассказывай! — наконец, не выдержав, сказала мама и ушла как всегда на кухню, и там начала стучать тарелками и громко ворчать.

И папа начал долго и скучно мне объяснять что-то про какой-то завод, на котором сначала был один директор, потом другой директор, потом начались проверки, и выяснилось, что главный технолог организовал бригаду, которая работала сверхурочно и делала дополнительную продукцию, а потом выяснилось, что эти часы нигде не учитывались и их продавали налево…

В общем, я ничего не понял и пошёл на кухню к маме.

— Мама! — сказал я. — Ну скажи честно, он был виноват?

Мама помолчала и тихо сказала:

— Ну конечно виноват… Взрослый мужик, должен был понимать, чем это всё кончится. Но знаешь, сажать на пять лет — за золотые руки… Это… Это только у нас может быть. Ну штраф. Ну самое большее год условно. Но пять лет… Какой кошмар!

И мама вдруг начала всхлипывать.

… Так я узнал про несчастье дяди Юры, которое от меня так долго и старательно скрывали.

Насколько я понимаю, дядя Юра в молодости просто любил деньги. По большому счёту, это не недостаток. Но… он немного поспешил родиться. С такими руками и такой прирождённой любовью к хорошей жизни ему надо было родиться гораздо позже. Однако в то время, о котором идёт речь, я ещё не мог осознать дяди-Юрину жизнь в грядущей исторической перспективе.

В то время, о котором идёт речь, я твёрдо сказал себе, что сделаю всё для того, чтобы милиция не проникла в наш дом, в наш двор, на нашу улицу и не напала на след дяди Юры.

Пусть дядя Юра по мнению милиции преступник — но по мнению нашей семьи дядя Юра просто хороший человек и мастер золотые руки. И я немедленно приступил к выполнению своего плана.

Тут может возникнуть вопрос: а почему я решил именно охранять дядю Юру? Может быть, лучше было бы решить что-то другое? Может, лучше было бы просто больше любить и сильнее уважать дядю Юру? Вежливо здороваться, приносить ему тарелку и чашку, развлекать его разговором? Без всякой, так сказать, отсебятины?

Но посмотрел бы я на вас, будь вы тогда на моём месте! Настала пора описать внешность дяди Юры! А это, между прочим, непростая задача. И не случайно я так долго откладывал её в течение всего этого рассказа.

Мама называла дядю Юру просто:

— Цыган.

Папа мрачно шутил, что «пионерский лагерь» дяди Юры был в каких-то необычных местах, потому что на Севере так загореть нельзя, только на юге.

Короче, дядя Юра был почти весь чёрный. Только волосы на висках седые.

Глаза у него были чёрные. Кожа тёмная, смуглая. Волосы… Ну, короче, он был совсем тёмен лицом. Кроме того, кожа у человека, побывавшего в лагере, приобретает совершенно иной оттенок, чем у москвича. На ней появляется обветреность и здоровый румянец. По такому лицу сразу видно, что человек побывал в разных переделках и знает почём фунт лиха.