Я лежал у стены и думал — ну почему он такой дурак?

— Ещё хочешь? — сказал Колупай то, что всегда говорят в таких случаях.

— Я всё равно сотру. Ты уйдешь и я сотру. Вечером сотру, утром сотру, днём сотру. Я не дам тебе писать на этой стене, — бормотал я, и Колупай тогда сел на корточки, заглянул в мои глаза и спросил:

— Ты что, не понимаешь? Там тюрьма, туда людей сажают.

— Откуда ты знаешь? — ответил я. — Там военный завод. Там детали делают для пистолетов Макарова.

— А кто делает? Кто? — спросил меня Колупай.

И тут я вспомнил, что когда-то давно у Колупая был отец, когда ещё он был маленький. А потом он куда-то исчез. Я хотел спросить: а что, твоего отца посадили?

Но не стал…

Просто поднялся с земли и стал стирать рукавом неприличное слово.

— Дурак, — сказал Колупай. — Зачем тебе эта граница? За каким фигом? Это просто тупая стена. Неровная. Даже мячом об неё не подолбишь.

И тут я понял, что Колупай меня действительно не понимает, а объяснить нельзя. Впервые в общем-то я понял, что есть на свете такие вещи, которые объяснить нельзя, не получается.

Колупай продолжал бросать на завод камни и прочую гадость. Я продолжал любить зелёную стену и считать её почти своей.

Так шло до того самого дня, когда мы с Колупаем лежали на крыше и впервые меня оттуда никто не гнал. Как вдруг…

Если б я не лежал на крыше, а скажем стоял, я бы с крыши наверно упал.

Через колючку лез человек. Человек был в пиджаке, старых ботинках, небритый и тихий. В кармане у него оттопыривалась четвертинка. Ну короче, это был дядя-алкаш. Сейчас говорят — бомж. А тогда бомжей не было. Были просто такие дяди, которых всё обходили за три метра.

Он аккуратно перелез через колючку и спрыгнул на нашу крышу. Потом полез вниз.

И тут у Колупая прорезался голос.

— Дядь! — подал он этот свой охрипший от удивления голос. — А там что, завод?

— А кто его знает, — сказал дядька.

— Там тюрьма? — спросил я.

— Да какая тюрьма… — засмеялся дядька. И тут же задумался. — Пацаны, у вас нет десять копеек? На метро не хватает.

Я дал ему десять копеек и спросил:

— А что там?

— А кто его знает, — пожал он плечами и спрыгнул вниз.

Мы долго молчали, а потом Колупаев решительно сказал:

— Пойдём.

— Куда? — испугался я.

— Надо туда пролезть. Ведь он пролез!

Мы спустились в задний проход и стали там разговаривать.

— Он же пролез, — почему-то шёпотом уговаривал меня Колупай. — Там есть двери, есть проходы. Обязательно есть!

— Я не могу… Я не хочу! Мне не хочется! Мне неинтересно! — отбивался я.

Но Колупаев не отпускал меня. Он вцепился в мой рукав и потащил прочь из нашего двора.

Так, в один прекрасный день, рухнула стена. Не в прямом, конечно, смысле. Оказалось, что её можно не только перебросить, но даже и перелезть.

Оказалось, что где-то она образует проход.

Да, что было, то было.

Было на нашей Большевистской улице несколько действительно интересных мест.

Например, в этом рассказике я опишу будку с часовым. Стояла эта будка — у ворот серого красивого дома с большими окнами.

Дом был в шесть высоких этажей, окна с чёрными стальными решётками, а на концах решёток ещё такие золотые шишечки. Ну то есть не дом, а дворец.

Туда каждый день приходило на работу, а вечером уходило с работы много-много офицеров. И вообще не просто так офицеров, а прямо полковников, майоров, капитанов и даже генералов с лампасами. Ну, генералы не входили, их привозили на машинах. Но вообще-то они иногда и приходили. Вот идёт по улице генерал с лампасами и лицо такое довольное: нет, думает, хорошо всё-таки иногда прогуляться по Москве пешком, без машины!

Это были как будто свежевылупленные офицеры в новенькой форме, с золотистыми погонами, умными сосредоточенными лицами, в таких интересных одинаковых коричневых ботинках и с коричневыми папочками в руках. Каждый (ну почти каждый) нёс в руках коричневую папочку с документами. И солдаты за воротами были сытые, розовощёкие и спокойные. Мы их видели, если въезжала машина с генералом, когда ворота открывали и закрывали. Они там что-то белили, подкрашивали, подмазывали, носили и подметали. Было их там гораздо меньше, чем офицеров и генералов, ну — человек наверно десять.