— Лёва! — кричал он. — Ну я же тебе говорил. Возьми мяч под себя, а потом бей. Не выбрасывай ноги вперёд! Ты делаешь одну и ту же ошибку!..

Смотреть на нас наверно было весело. Толстенький неуклюжий Сурен махал руками и кричал на весь двор. Но мы встречались рано. В самый солнцепек. Когда двор ещё спал. Над нами некому было смеяться.

Вся страсть армянской огненной души, как человеческий вулкан, выплёскивалась на меня. Я словно цепенел поглощенный этой лавой. Этим страшным потоком чувств.

По ночам мне начало сниться футбольное поле. Изумрудное. Яркое. Белые-белые ворота. И Колупаев в роли судьи. Почему-то он постоянно подставлял мне подножки.

— Колупаев, ты же судья! — задыхаясь от праведного гнева, кричал я ему во сне.

— А пошёл ты! — равнодушно отвечал он и показывал красную карточку.

Но это было не главное. Главным был стадион. Стадион ревел! Стадион выбрасывал флаги! Стадион готов был разорваться от счастья и воли, которая есть только в этой игре.

Я просыпался по утрам и мечтал о футбольном поле. Но никакого поля вокруг не было и в помине.

Хотя ворота в некоторых дворах стояли. Вообще вся Пресня, все её дворы были отравлены футболом. Кое-где играли на земле. Кое-где на траве. Ворота были самоделки, деревянные, из ржавых труб, из ящиков, из проволоки, скрученной втрое. Ворота висели на деревьях, или были двумя врытыми в землю столбами.

Но нигде не было настоящего стадиона.

Везде мастерство повышалось в условиях страшной скученности, толкотни и пылеглотания.

Почти взявшись за руки, толкаясь плечами и сиротливо озираясь мы искали с Суреном настоящий стадион. Мы ходили по всей Пресне. Малыши четырёх-пяти лет отрабатывали удар у всяческих стен и заборов. Отцы семейств учили сыновей забивать пенальти. Старики свистели в судейские свистки и разнимали дерущихся в клубах пыли. Здоровые мужики в майках и тренировочных штанах носились на пустырях, страшно ругаясь.

Но нигде не было стадиона.

— Должен быть какой-то выход! — говорил Сурен. — Выхода не может не быть!

Во время наших доморощенных тренировок Сурен разговаривал сам с собой по-армянски.

— Что ты говоришь? — спрашивал его я.

— Я говорю, что ты никогда не станешь футболистом! — сверкая глазами, кричал Сурен.

— Давай поиграем! — говорил я.

— Давай! — неуверенно соглашался он.

Мы ставили по два кирпича, отмеряли между ними по восемь мелких шагов и бросали мяч вверх. После того как он в третий раз стукнется об землю, можно начинать игру.

Я подхватывал мяч и уходил в угол, к бровке или к своим воротам. Сделать это было несложно. Рыча и сверкая белками глаз Сурен медленно двигался на меня.

Через час мы уже почти не видели друг друга от пота, заливавшего лицо. Мы снимали с себя всё. Мама Сурена выносила нам большой бидон кваса или кастрюлю компота. Она подолгу стояла на площадке, уговаривая Сурена сделать перерыв. Он кричал на неё по-армянски.

При счёте 41–35 (или 29–19) в мою пользу Сурен начинал делать вид, что забыл счёт. Он жульничал по чёрному, прибавляя себе не забитые мячи. Он ставил подножки и толкался локтями. Его неукротимая воля к победе подавляла меня. К концу второго часа я начинал плохо соображать. А в Сурене просыпался зверь.

— Ты разбудил во мне зверя! — весело кричал он.

Мы играли до пятидесяти или до восьмидесяти.

Или до ста одного.

Порой из дома выходил Колупаев и молча внимательно смотрел на нашу игру.

— Может, хватит? — ласково говорил он.

Мы сопели и продолжали.

— Может, хватит? — повторял Колупаев.

Потом он забирал мяч и уходил к себе домой. Мама Сурена кричала ему из окна слова благодарности.

Мы с Суреном находили траву и валились навзничь.

Мы смотрели в небо, стонали от усталости и были счастливы. Нам не хватало стадиона. Нам казалось, что нам не хватает стадиона. Нам чудилось, что нам его не хватает.

По вечерам, когда солнце садилось за крыши, и двор накрывала благословенная тень, начиналась большая игра, я стоял в воротах, а Сурен — в защите.

…Но однажды Колупаеву кто-то сказал, что стадион в нашей округе всё-таки есть. Правда, старый. Штанги у ворот сломанные. Но поле настоящее. Иногда там даже пробивается трава. И ворота настоящие. И когда-то были трибуны.

А скоро там будет большая стройка. И поля уже не будет. Поэтому надо сходить посмотреть.

Сурен вспыхнул как маков цвет. Он часто задышал. Он повернулся ко мне и торжественно поднял руки.