Тут она замолчала, вспомнив, что и дома-то у нее никакого уже нет.

Они брели вниз по холму, не особо думая о направлении. На редких терновниках вразнобой чирикали пташки. Растрепанные метелки полыни серебрились на растрескавшейся оранжевой глине. От болота тянуло тиной, а от деревни ветер доносил запах дыма. У девчонки, пытающейся согнать с холма нагло карабкающихся вверх пестрых и тощих коз, Пруденс раздобыла несколько лепешек из ячменя и горсть прошлогодних маслин, мелких и сморщенных.

— Прекрасно, ваша светлость, — довольно сказала она, вернувшись с добычей, — все лучше, чем разгуливать на голодный желудок. Вы как знаете, а я, пока не поем, и на человека-то не похожа.

Рауль, остановившись, молча смотрел, как она смахивает пыль и жухлую траву с плоского камня, как раскладывает на листьях нехитрое угощение — черт, даже на каком-то древнем валуне Пруденс наводила уют, — и остро ощущал свою никчемность. Вместо того чтобы мечтать о нарядах, которые этой женщине не очень-то и нужны, он ведь мог позаботиться о еде для нее!

— Да садитесь же, — она похлопала по камню рядом с собой. — Вот увидите, сейчас вам мигом станет легче.

Он покорно повиновался, примостился на неудобном валуне, опустил голову, глядя на свои руки и пытаясь представить четки в них.

— Жанна права, — признался Рауль с тихой скорбью, невыносимо жалея себя, а еще больше — юную, жизнерадостную Соланж, — монастырь — вот единственный удел для Флери, если в нас осталась еще хоть капля порядочности. Укрыться от мира, надеясь сохранить тем самым и постыдные тайны нашей семьи, и последнюю крупицу фамильной чести.

— Тю! — пренебрежительно отозвалась Пруденс, нисколько не преисполнившись величием его жертвы. — Это вы просто у Лафона служить не хотите, вот и ищете, как увильнуть.

— Вы не понимаете! — задохнулся он от возмущения, вскинул голову, и замер, жадно вглядываясь в ее лицо, выразительное и знакомое до каждой черточки. Круглое, с мягкими и крупными губами, с темными серыми глазами, очень светлой кожей, непривычной в краю смуглых и черноволосых людей. Пруденс была самой обыкновенной, но его сердце отказывалось это принимать. Сейчас она небрежно щурилась, не желая разделить с ним его меланхолию.

— Я понимаю вас, — сказала Пруденс спокойно. — Вы разочарованы и напуганы. Величие ваших предков, которыми вы привыкли гордиться, обернулось кошмаром. И вам хочется сбежать, как ребенку.

Ее слова разозлили Рауля — он ведь практически опустился до мольбы, добиваясь ее. Отринул все принципы — не одна женщина, так другая, какая разница, — настойчиво, снова и снова заявляя о своих чувствах. А она считает его напуганным ребенком! Его, графа Флери, известного на всю столицу своей дуэлянтской храбростью!

«Пруденс совершенно права, — шепнул премерзкий внутренний голос, который в последнее время так и норовил поспорить, — еще позавчера ты был помолвлен с ее племянницей. Сегодня собрался в монастырь. Каким же легкомысленным мотыльком ты выглядишь в ее глазах…»

— Мой батюшка, — продолжала Пруденс, заворачивая маслины в лепешку и протягивая ему, — был злым человеком. Жестоким даже.

— Не настолько, как мой!

— Ну, это странный повод для соревнования… Моя матушка была дурой, отказавшейся от благополучия ради мужчины. И что теперь? Родственников, знаете ли, не выбирают. Просто не режьте мертвых садовников, не превращайте своих гувернеров в мумии и не засовывайте в грудь своих служанок кристаллы — большего от вас и не требуется.

Рауль застонал.

Как можно так равнодушно перечислять все преступления его отца, будто это самое обыкновенное дело!

— Я вам больше скажу, — Пруденс настойчиво всучила ему лепешку, — Во многих таких замках, — она махнула в сторону темной махины на холме, — и во многих лачугах тоже прячутся сумасшедшие и убийцы, воры и распутники. Люди всегда грешат напропалую, с этим уж ничего не поделать. Так и нечего расстраивать себя попусту, от таких терзаний только аппетит портится.

— Вот как, — все еще раздраженный ее примитивной практичностью и всяким отсутствием сочувствия, протянул Рауль. — Если вы так уверены, что злодеяния моего отца — обычное дело, так докажите, что вы не испытываете отвращения к его сыну. Выходите за меня, и посмотрим, хватит ли у вас духу связать свою жизнь с потомком чудовищ.

Она так ощутимо растерялась — покраснела даже, густо, ало, до кончиков ушей, до крыльев носа, — что он вдруг успокоился. Злорадно впился зубами в лепешку, испытывая невероятное наслаждения и от вида изумленной Пруденс, и от вкуса пресной лепешки, приправленной остротой маслин.

От еды и правда становилось лучше, солнце наконец пробилось сквозь мрачное настроение Рауля, согревая его своим теплом.

— Вот уже второй раз, — наконец отмерла Пруденс, цедя слова, как будто они были на вес золота, — в моменты душевных потрясений вы несете эти нелепицы. Как можно так разбрасываться своими рукой и сердцем!