– Какие бывшие? У меня нет бывших, кусок ты идиота! – Нура снова рванула, хотя и понимала, что все бессмысленно, однако на сей раз настолько легко выскользнула из хватки, что приложилась затылком о стену, тут же грязно ругнувшись.

Уроборос же не шевелился и, кажется, перестал дышать.

– У тебя что, какой-то приступ? Инсульт? – издевательски поинтересовалась Нура, потирая затылок, и медленно поднялась.

– Ты… девственница?

– Какая прелесть… Я что, просто могла бы сказать тебе, что девственница, и ты бы испуганно сбежал? Что ж ты раньше не предупредил?

Змей тоже поднялся. Он уже не пытался подойти к ней. Нуру снова кольнуло разочарование.

– Прости.

Нура моргнула. Она не сразу поняла, что вообще Уроборос только что сказал. «Прости»? Почему он ведет себя так, будто она не девственница, а смертельно больная миазмой, которой остались считаные дни?

Дракон утаскивал в свое логово девственниц. Шанти. Если Уроборос был ее сыном…

– Это из-за твоей матери? – осторожно спросила Нура. Почему-то она прониклась сочувствием, хотя должна была лишь злиться на Змея.

Уроборос вздрогнул, глаза его снова засияли.

– О чем ты?

– Готова поспорить, что у тебя острые уши… Ну или нет, но…

Змей стянул капюшон. Вот просто так. Одно движение, и лицо, скрывавшееся в тенях, обрело более четкие очертания. Хотя в полумраке разглядеть его толком было сложно, форма ушей все же угадывалась. Острые. Как у эльфа. В левом ухе висела длинная серьга с полумесяцем Луны Древней родины – явно дань уважения темным.

– Ты меня убьешь? – с придыханием спросила Нура, вжимаясь в стену. Вот теперь ей стало страшно.

– С чего бы? – искренне удивился Уроборос.

– Я видела твое лицо…

И снова смех вместо ответа. Грудной и низкий, приятный, но при этом ужасно раздражающий, ведь забавляла Змея Нура.

– Нет, Пташка, я не собираюсь убивать тебя. Если бы хотел, давно бы уже это сделал.

– Д-да… Это логично… Так… Ты ненавидишь девственниц?

Темные брови на бледном лице выделялись даже в полумраке, так что сложно было не заметить, как одна из них изогнулась.

– Я имею в виду… Ну… Я пытаюсь сказать, это… вроде как твоя психологическая травма? Ну из-за того, что твоя мать была девственницей, а твой отец… То есть я не знаю, я просто предполагаю и…

«О нет, я превращаюсь в Эрику!» – подумала Нура. Но та во время опасности хотя бы держала язык за зубами, а Нура решила прямо сейчас выложить все, что удалось выяснить. Еще этот невнятный лепет…

– У меня нет «травмы», – передразнил Змей, разворачиваясь к двери и раскрывая ее. – Но ты права, я стараюсь не трогать девственниц, чтобы не быть похожим на него.

– Дракона?

– Ты и сама знаешь, не так ли, моя любопытная Пташка?

Уроборос оглянулся. Теперь, когда освещения стало больше, Нура могла рассмотреть его. Она и сама не знала, каким представляла своего Змея. Он всегда был лишь мрачной тенью, а теперь обрел облик. И если бы не обстоятельства, если бы не татуировка, выглядывающая из-за воротника худи, если бы не металлические серьги в ушах, он мог бы сойти за милого молодого парня. Чертами он был похож на Шанти, унаследовав от нее миловидность и пухлые губы, а от отца… Видимо, острые скулы и линию челюсти, а еще более вытянутый прямой нос. От него же, очевидно, Уроборосу достался змеиный язык, а от матери – острые уши. Черные прямые волосы падали ему на лоб, после снятия капюшона они были в небольшом беспорядке, но… Проклятие! Он даже выглядел как гребаная модель! Идеальные черты лица, высокий рост и наверняка подтянутое тело…

Нура стыдливо покраснела, оттягивая футболку, чтобы скрыть рыхлые бедра, на которых виднелся рисунок растяжек. А еще так меньше был заметен животик, который выпирал сильнее после целого лотка мороженого. Ох! Ну вот опять! Она должна думать о том, как схватить артефакт и обезвредить Уробороса, а не о том, что при свете он может заметить все несовершенства…

– Полагаю, мне лучше уйти, – медленно проговорил Змей. Он растерял всю свою игривость и сейчас выглядел… сломленным…

– О, ты только понял! – фыркнула Нура и тут же пожалела о резких словах. Она пыталась убедить себя, что обязана испытывать к Уроборосу только страх, омерзение и злость, но… Эти грустные зеленые глаза и горькая улыбка, которую он подарил ей перед тем, как выйти…

Было что-то странное в том, чтобы раскрыться перед Пташкой, показать истинное лицо во всех смыслах. Уроборос поддался змею внутри и похотливо зажимал Нуру, показывая, чего желает на самом деле. Он снял капюшон, открыв свою внешность: что-то между грехами отца и болью матери. Он казался уродливым отражением их ненависти и ужаса.

Уроборос следил за тем, как Пташка разглядывала его. Она наверняка видела это, видела его дефекты. Потому она оттягивала ткань футболки, словно пытаясь скрыть от него свое мягкое теплое тело, которое пахло сладко настолько, что хотелось скулить. Нура была лучше своей сестры, невиннее… Гораздо невиннее, чем мог подумать Уроборос.

Он ощущал ее чистый аромат и предполагал, что у нее уже давно нет партнера, но то, что она окажется девственницей… Это ошарашило. Будто невидимая рука богини дала пощечину сыну, оттолкнула его от священного места.

«Дом богини – здание, – учила Даяна, – а храм – это каждое женское тело». И вот Маан-Маан напомнила о том, что Уроборос забыл о благоговении и поддался безумной обсессии, пытаясь обуздать неутолимый голод по своей паре. Ее теплая кожа, ее вкус врезались в память, впивались болезненной необходимостью. Внутри горел костер жажды обладания Пташкой, и своими действиями он разжег его сильнее, но теперь эта жажда останется неудовлетворенной и испепелит душу Уробороса.