Обернувшись к Гидисмани, Нина опустилась на колени рядом со скамьей, положила руку ему на грудь, послушала сердце.

Он открыл глаза:

– Нина, прости меня, дай противоядие. Не бери грех на душу…

– И ты туда же! Да не травила я тебя, сколько раз у меня бывал! Рассказывай, что за яд, что чувствуешь?

– Чувствую, что умираю. Сердце то стучит, то останавливается. И по всему телу как будто мурашки бегают, да пальцы немеют.

– Что пил уже?

– Молоко с медом. Девясила настой. И все обратно выходит.

– Это ты правильно сделал. Молодец, хороший ты аптекарь, Лука. И не вздумай умирать – кто мне, неразумной, скажет, как аптеку вести?

Гидисмани опять застонал, но глаза приоткрыл.

– Давай-ка соли с золой выпей теперь. – Нина взяла принесенный Маврой кубок, глотнула сперва сама, поморщившись. – Видишь, я выпила, теперь ты пей. По чуть-чуть, не спеши.

Просидев в аптеке у Гидисмани до поздней ночи, Нина еле живая добралась до дома. Отпоили они с Маврой почтенного аптекаря. В конце концов рвота прекратилась, кожа слегка порозовела, он уснул, обессиленный. И Мавра согласилась, что зря они на Нину клевету наводили – видать, выпил он просто больше, чем тело могло принять. А сразу в крик, что аптекарша отравила. Хотя, когда Лука про мурашки сказал, у Нины закралось подозрение, что и правда отравили почтенного аптекаря. Но все обошлось, был бы в самом деле тот яд, да в достаточном количестве, – не спасли бы, наверное, ни отвары, ни соли. И хоть были у Нины в аптеке корни, что при отравлении этом помочь могут, да приготовить отвар время надобно, могли и не успеть. Но обошлось, хвала Господу.

Войдя в аптеку, Нина из последних сил заперла все двери и калитку и, не раздеваясь, повалились спать. День сегодня выдался – хуже не придумать.

И приснился Нине сон, тревожный, страшный. Будто бежит она за кем-то, догнать никак не может. И блестит край туники расшитой, и туфли арабские с затейливым шитьем вдоль подошвы. И чувствует Нина, что будет беда, и знает, что не догнать ей того человека. Крик поднимается у нее в горле. Кажется, так громко она кричит, чтобы остановился незнакомец, а он не оборачивается, не останавливается.

Наползает густой туман, и Нина начинает задыхаться, рвет ворот туники, мурашки у нее по коже бегают.

И вдруг Анастас вытаскивает ее из плотного, как вода, облака и хрипло шепчет: «Аконит это, Нина. Не успеть. Не успеть уже».

Глава 13

Аконитум, он же волчий корень. Ядовит. Все растение отравить может, и корни, и стебель, и цветы. Хранить можно в малом количестве только да применять в мазях от ломоты в суставах и спине. Собирать на рассвете, после утренней росы. Голой рукой не брать, а обязательно рукавицу надеть. Резать и сушить на отдельной доске, что после сжечь. Хранить вытяжку в запертом сундуке. Использовать для отваров и настоев для питья запрещено.

Из аптекарских записей Нины Кориари

Нина проснулась с колотящимся сердцем, со все еще рвущимся из груди безмолвным криком. Вот опять наваждение это.

Сны Нине снятся часто, да такие, что порой просыпается и понять не может, то ли наяву это было, то ли во сне. И сны те то ли вещие, то ли нет, но только порой во сне и подсказки какие приходят. Может, кристалл тот, что Анастас перед смертью дал, сны пророческие наводит? Странно это, непонятно. Нина даже на исповеди об том говорить боится. Греха-то вроде нет – сны видеть, а все ж как колдовство порой какое-то. Так и в этот раз – что это было? За кем она бежала? Аконит-то, аконит, да только почему не успеть?

Нина чуть не разрыдалась в отчаянии. Неужто Гидисмани все же преставился? Да что за жизнь такая пошла – что ни день, то новые беды.

Погоревав да помолившись, Нина решила, будь что будет. Если Бог посылает ей испытания, значит, провинилась она перед ним и людьми.

Аптекарша вышла во внутренний дворик. День был пасмурный, того и гляди дождь польет. Она перевернула столы для сушки трав, хотела накрыть плотной промасленной холстиной. Подняв тряпку, увидела под ней топор, что использовала по зиме для дров.

Нина уставилась на него в недоумении. Обычно все хозяйственные приспособы хранились у нее в сундуке уличном. И не доставала она топор давно уже. Вспомнился тут и ночной гость несколько дней назад, и открытая дверь во дворик, и калитка, и пропавший сундук.

Похолодела Нина от ужаса. Сундук! Там же яды и хранились! И аконит тоже!

Нина кинулась в дом, чуть не плача. За отравление смертная казнь полагается. А если Луку и правда отравили, как она докажет, что это не ее вина? Раз яды плохо хранила, значит, тоже причастна.

Господи, помоги! Ни в подполе, ни на полках сундучка не было. Наконец отыскала его задвинутым под скамью, за сундуком побольше. Вытащила на свет, увидела, что замка на нем нет. Да не просто нет, а сбит он – вот где топор пригодился.

В панике начала шарить внутри. Так и есть! Настойка аконита, что она использовала для приготовления мазей от боли в суставах, пропала!

«Аконит это… Не успеть», – отдавалось у нее в ушах.

Ослабев от ужаса, Нина опустилась прямо на пол. В отчаянии оглядевшись, увидела под столом дохлую мышь и осколки кувшина, что разбила вчера, когда к Гидисмани позвали. Это еще что за дела? У Нины уже сил не осталось ни бояться, ни удивляться.