– Да что ты заладил: Сашок да Сашок? – взвизгнула Нина. – От тебя жена уходит, а ты сидишь тут как тюфяк!

Пётр Иванович вдруг понял, что теперь их с дочерью связывает нечто большее, чем кровные узы. И его, и её бросила мать. Он поднял глаза на жену.

– Нина, у нас всё будет хорошо. Надеюсь, и у тебя тоже.

– Ты присмотрись к Марии Ильинишне, она давно на тебя глаз положила, – вспомнила жена о секретаре декана, добрейшей души пенсионерке, которая подкармливала весь коллектив пирожками и маринованными грибами. – Ты уже не мальчик, нельзя оставаться одному.

В его горле булькнуло то ли рыдание, то ли смех.

– Я справлюсь. Мы справимся. Не хочешь чаю?

После того вечера всё закрутилось неумолимо быстро. Осторожные разговоры с Сашей – ходьба по минному полю, её вопросы – режущие, как острый нож, постоянные перепады настроения Нины – словно она актриса трагикомедии, а не женщина, разрушающая семью. И, наконец, тишина.

Всё закончилось, оборвалось, рухнуло. Вперёд его вела лишь дорога на кладбище.

– Пап, смотри, я пожарила яичницу! Как мама!

Он до сих пор с трудом запихивал в себя еду по утрам, но, когда увидел растёкшееся по тарелке яйцо, приготовленное семилетней Сашкой, разом очухался.

У него осталось самое ценное. Его дочь. А значит, кладбище подождёт.

Где-то в тунгусской тайге

Весь следующий день Саша шла, то продираясь через лес, то выходя на открытые участки. Ни тропы, ни воды она не нашла, и к вечеру начала плохо соображать. Время то растягивалось, как резиновый жгут, то ускорялось, и Саше казалось, что она выпадает из реальности: только что солнце стояло прямо над головой, как вдруг наступал вечер.

Она нашла приют рядом с упавшей сосной. Ей так захотелось согреться у костра, насладиться его уютным треском, что она набрала сухой хвои, мха, тонких веточек, и принялась разжигать огонь, как древний человек, трением. Когда появился лёгкий дымок, Саша уже не чувствовала рук, но то, что у неё получилось, вызывало настоящий экстаз. Раздувая едва уловимый огонёк, скармливая ему деревянную стружку и тонкие прутики, она ликовала. Надежда вернулась, ведь если есть огонь, будет тепло, еда и сигнальная метка, по которой её смогут найти.

Сил разыскивать пропитание не было. Поэтому, согревшись, она легла рядом с костром, свернулась калачиком и закрыла глаза. Всё, что ей оставалось, это идти, пока есть силы, и ложиться на землю, когда силы заканчивались.

***

В какой-то момент Саша не смогла вспомнить, какое сегодня число. Её мозг словно покрылся коркой грязи, как и всё тело. Она посмотрела на небо. Зажмурилась от боли. Солнце выжигало глаза. А по ночам было так холодно, что невозможно спать. Ноги еле передвигались. Превратившись в отдельную часть тела, управляемую непонятной силой, они медленно, но всё-таки несли её вперёд. Куда? Навстречу спасению или навстречу смерти?

Чувства притупились. Страх, надежда, желание жить потускнели, а воспоминания и грёзы затмили собой реальность. К ней приходили любимые люди: мама, отец, Миша, и она разговаривала с ними. Спорила, объясняла, просила прощения. А потом стала прощаться.

В один из дней, который, кажется, начался в полдень и уже клонился к закату, Саша вынырнула из густой зелёной пелены на широкую светлую поляну и увидела на противоположной кромке леса какое-то тёмное пятно. Оно было треугольной формы и не походило ни на дерево, ни на кустарник, ни на животное.

Сердце в груди забилось глухо и тревожно. Почти падая от бессилия, Саша ускорила шаг и прохрипела:

– Эй, помогите! Пожалуйста, помогите!

Тёмное пятно оказалось эвенкийским чумом, а значит, где-то рядом должны быть люди, олени, вода и еда.

Забыв о предосторожности, не глядя под ноги, она побежала, и через несколько секунд почувствовала сильное жжение в голени. В траве мелькнула серая с контрастным чёрным рисунком лента, похожая на толстый шнурок от кроссовки. На оголившемся участке кожи между носком и задравшейся от бега штаниной появились две красные точки.

– Что за?..

Саша уже знала ответ: гадюка.

– Нет-нет-нет!

Сжав зубы, заставив тело замедлиться и не поддаваясь панике, она заковыляла в сторону чума. Резкие движения и учащённое сердцебиение только ускорят распространение яда. Укус гадюки не смертелен, если только…

Если только её организм не обезвожен. И если не возникнет аллергическая реакция.

«Боже, что с ней?! – Успокойся. Я звоню в скорую. – Петя, пожалуйста, быстрее! Она умирает! – Да тише ты… У моей дочери анафилактический шок. Её укусила пчела. Помогите! Пожалуйста, быстрее!»