Солнце потихонечку сваливалось за горизонт, с болот потянул пахнущий тиной и стоячей водой ветерок. С Семкиного надела просматривался лес, изгиб дороги, деревня, обнесенная тыном, соломенные крыши и вьющиеся печные дымки. С началом страды на тракте и опушке то и дело мелькали конные патрули. Новгородские разъезды сторожили пахарей, ограждали от любой нежданной беды. А со вчерашнего дня куда-то пропали. Семена это не напугало – после мытарств перестал он бояться и людей, и зверей. Топорик за поясом от разбойников, святой крест на груди от приблудного лешего иль мертвяка. Места вокруг обжитые, нечисть повыбита, поганые урочища выжжены, капища сатанинские стерты с земли. Ночами в камышах пели русалки. Из чащоб порой выходили робкие мавки, меняли дикий мед и целебные травы на железо и хлеб. Люди и нелюди учились жить мирно, стараясь не вспоминать пролитую бесконечными распрями кровь.

Семен оглянулся. Позади ровными бороздами лежала вспаханная земля, длиннющие рассыпчатые отвалы, перевитые корнями травы. По свежему степенно вышагивали грачи, выхватывая черными клювами жуков и червей. Семен невольно залюбовался простором – плуг наскочил на невыбранный камень, дернулся ретивым козлом и пошел вбок. Ну ротозей!

– Ты чего, бать? – окликнул Ванятка, ведущий коня под уздцы.

– Загляделся на поле, – весело откликнулся Семен и выровнял борозду.

– Ты, бать, на дело больше смотри, – посоветовал сын, не по годам серьезный и рассудительный. Девять лет всего, а уже опора матери и отцу.

– Если только под ноги глазеть, башка враз закружится, упаду.

– А ты глазами, бать, коси.

– Как Манька, невеста твоя?

– Да не невеста она вовсе мне! – вспыхнул Ванятка. – Люди дурость плетут. Ну посидели вместе на заборе, я ей крысу дохлую показал.

– Если крысу показал, то жениться должон. Будешь ее учить, как глазами косить. Хотя чего ее учить, один в Казань, другой в Астрахань.

– Хватит, бать. – Ванятка обиженно засопел.

Семен расхохотался. Пегий вислогубый конь по имени Везунок шумно фыркнул, медленно переставляя по меже толстые мосластые ноги. Коня, как и все прочее, дала новгородская власть. Ну не то чтобы дала… ссудила на шесть лет с выплатой по полтине в год. Дороже в два раза, чем на рынке купить, но собирать полторы гривны придется два года, а без лошади на земле как без рук. Ведь не будешь на кошке пахать. Кошки, паскудины, сами заводятся, а лошади нет. На крыльцо плошку молока выставишь, сразу вьются десяток кошков. А овса сыпанешь, только воробьи-чирикалки налетят. Лошадь ничейная даже не подойдет. Пришлось согласиться на разбойный процент. Не сразу понял Семен, что Новгород мужиков сманивает не из человеколюбия и доброты. Соседи растолковали. Новгород всеми силами пытался избавиться от московского хлеба. Веками Новгород покупал зерно у соседа: своя земля, скудная и недородная, покрытая лесами и топями, давала сущие крохи. Богатела республика на пушнине, заморских товарах и янтаре, но какой толк в богатстве, если брюхо пустое? Чуть какая свара, Москва перекрывала хлебный подвоз, душа непокорный Новгород голодом. Было так в 1316-м, и 1440-м, и в 1570-м, и в другие многие годы. В страшное лето 1586-го, когда московские полки перешли границу, новгородские пятины вымерли на треть, в столице трупы было некому убирать, люди жрали людей. Помогал Ганзейский союз, но в Новгороде понимали – долго продолжаться так не могло. И тогда новоизбранный канцлер Иван Домогацкий издал «Хлебный эдикт». Отныне всякий крестьянин обретал свободу, получал землю, защиту и деньги. Знай работай, добывай, главное, северное золото – хлеб. На московские земли потянулись агенты, убеждать и сманивать крепостных мужиков. В 1619 году в Новгород утекли триста семей, в 1620-м – шестьсот, а в следующем – сразу тысячи полторы. В Москве всполошились, выставили кордоны, беглецов ловили и до полусмерти секли. Ничего не помогало. Новгород на требования выдачи беглых крестьян прикидывался невинным, искренне обижался на обвинения и грозился всенепременнейше допустить к себе для проверки московских сыскарей. Однажды и верно пустили, показали две деревни, населенные природными новгородцами, напоили сыскарей до беспамятства и отправили восвояси. Потом поговаривали, дескать, главный над теми сыскарями, думный дьяк Федоров, через пару месяцев неожиданно разбогател и купил терем на Неглинной в два этажа. Наследство получил, а может, клад на огороде нашел.

Дошли до края делянки, и Семен весело скомандовал:

– Отдых!

– Устал, бать? – Ванятка развернул Везунка.

– Есть чутка. – Семен рукавом утер пот, размазав пыль по лицу.

– Ты посиди, я попашу.

– Мал еще, – усмехнулся Семен. – Воды принеси, горло спеклось.

Раздосадованный Ванятка убежал к ракитам в тенек и вернулся с пузатым кувшином. Семен шумно напился, отфыркиваясь и проливая на грудь. Ух, хорошо!

Вернул кувшин сыну и увидел идущего к ним мужика. Афанасий Клыч, не последний в деревне человек, обошел поле, чтобы не вступить на распаханное, и сказал:

– Бог в помощь.

– Бог спасет! – отозвался Семен. Ванятка промолчал, не приученный лезть во взрослые разговоры.

– Заканчиваешь, Семен Кузьмич?

– Завтра, с божьей помощью, управимся, – отозвался Семен, немало удивленный уважительным обращением.

– Погодка какая, а? Почитай, с 1615-го такой теплыни не видели.

– Погодка что надо, – согласился Семен, гадая, чего понадобилось Клычу. Жучара знатный, без интереса в жизни не подойдет.

– Дождь к вечеру будет. – Афанасий кивнул за спину. Далеко к северу небо чернело косматыми тучами.

– Дождя надо, – не спорил Семен.

– Ты, Семен Кузьмич, помог бы мне допахать. Работник мой, Прошка, сукин сын, запил с утра, лыка не вяжет, а денечки вон какие стоят.

– Можно и помочь, – степенно кивнул Семен.

– Ты меня знаешь, не обижу, – сдвинул кустистые брови Клыч. – Хочешь, зерном, хочешь, деньгой. Харчей подкину на пахоту, сала фунта два. Уважь, Семен Кузьмич.

– Сколько осталось земли?

– Две десятины.

«Два, ну, три дня работы», – прикинул Семен. Алтын с десятины – добрая цена. Настюшке сарафан нарядный, жене иголок и бус, Ванятке сладкого петуха.

– По рукам, с послезавтрева и начнем.

– Вот спасибо, – расплылся улыбкой Клыч. – Я не забуду, завсегда отслужу. Новости слышал?

– Какие?

– Дозоры, видел, пропали?

– Видел.

– Возле Порошино банда объявилась, сплошь душегубцы-головорезы, а за главного у них натуральнейший вурдалак.

– Так уж и вурдалак, – усомнился Семен.

– Истинный крест. Мне ямщик знакомый сказал, а ему полковник один. Полковник разве будет брехать? Упырь атаманом в банде, людей, как кур, бьет и кровь тянет из жил. И звать его, дай бог памяти… Буркос или Барчула, хер его разбери, поганое имя, только вампирюге проклятому и чета. Шуточки, говорят, любит шутить. Две деревни пожгли, побили народ, никого не сжалели, даже малых детей. На Старом тракте разметали обоз, с купчишек кожу заживо сняли. Вот все дозоры туда и стянули, будут банду ловить.

Семен глянул на Ванятку. Сын слушал жадно, весь подавшись вперед и сжав кулаки. Глазенки горели. Знамое дело – представлял себя в погоне за бандой, в красном мундире, высокой шапке, с саблей в руке. Давно приметил Семен, не лежала к крестьянству у Ванятки душа. Работал исправно, слова не говорил, во всем помогал, но без задора, без огонька. Ванятка загорался, если через деревню проходили войска. А вместо сказок любил Ванятка отцовские байки про Куницынскую смуту, про жаркие сечи и про героев турецкой войны. Справившись с делами, убегал Ванятка за старый амбар и до темноты рубил палкой чертополох. Пройдет время, уйдет сын от хозяйства за славой и длинным рублем. Жене Семен ничего не сказал, бабе такое не объяснишь.