– Ну не случился же, – буркнул Рух, раздумывая над тем, что невинная шалость и правда могла плачевно закончиться.

– Ненавижу тебя!

– А я вот тебя обожаю! – Бучила запустил руки в возок, сграбастал графиню и потащил на себя. Лаваль брыкалась и истошно визжала. Рух подавил сопротивление и завалился в снег, подминая ее под себя.

– Пусти, пусти. – Графиня затихла, на покрасневшем лице играла улыбка. Та самая, одновременно обещающая все хорошее и все плохое. Припухлые влажные губы манили. Рух наклонился и…

– Эй, вам нечем заняться? – сбоку откашлялся Васька. – Потом нацалуетесь, пошли, Заступа, чего покажу.

– Ничего не поделаешь, надо идти. – Рух поднялся, схватил протянутую руку и поднял заснеженную Лаваль.

– На черта меня променял? – притворно обиделась графиня.

– Ну он красивый такой…

– А ты все же подлец.

– Не без этого. – Бучила увлек графиню за Васькой.

Черт, состроив крайне загадочную харю, распахнул двери возка, на котором приехал. Внутри все было до отказа забито небольшими мешочками из алого полотна.

– Это чего? – спросил Рух.

– Идола-то я продал, а что денежки пропил – соврал, – дернул ушами Васька. – Не, ну пропил, конечно, но малую часть. Остальное-то вот оно.

Черт вытянул мешочек и ковырнул когтем завязку. Рух не поверил глазам, в мешке лежали оловянные солдатики, перемешанные с кучей конфет.

– Игрушки тут и сласти всякие. – Васькина морда едва не порвалась от улыбки. – Я как идола спер, сразу решил – деньги надо на благое дело пустить. Вот, накупил подарков дитя'м. Тут не все, остальное в надежном месте припрятал.

– Господи, какой же дурак, – ахнул Бучила. – Это мы тут все чуть не передохли из-за сраных конфет?

– Подарки это, – смешался Васька. – Нельзя без подарков дитя'м. Не по-божески это, не по-людски. Пущай порадуются, а мне, может, на небе спишут грехов.

– Как ты их собираешься разносить, тупая башка? – спросил Рух. – Представь, сколько в Новгороде детей?

– Много, – растерялся Васька. – И чего делать?

– Господи, куда вот ты без меня? Зови Бастрыгу и поскорей, – распорядился Бучила и пошел на место побоища.

Когда Васька привел Бастрыгу, Рух указал на немножечко окровавленные кожаные мешки и сказал:

– Здесь три тысячи гривен, Васькин должок и тысяча сверху за крохотную услугу.

– Это какую? – навострился Бастрыга.

– Собирай всех чертей, которые в городе есть, будете помогать. Я тебе объясню. Ну, чего встали? Вперед. И мне, старику разнесчастному, придется ноги топтать. Вы со мною, сударыня?

– Конечно, с тобой, – рассмеялась Лаваль.

И они трудились всю ночь. Небо над Новгородом пылало огнями, и улицы полнились смехом и песнями. Наступивший новый, 1680-й, год обещался стать лучше других. Врал, конечно, поганец, но это было не важно. Поутру всякий без исключений ребенок в городе увидел на пороге подарок. А у приютов святой Анны и святой Варвары нашли по целой горе. И каждый ребенок в тот день улыбнулся. И улыбки эти, хоть на мгновение, сделали этот поганый мир чуть светлей.

Год, с божьей помощью прожитый от нарождения чуть попозже распятого сына его счетом 1677-й, на гадости выдался не особо богаче других. А может, и богаче, хер его разберет. Зима простояла бесснежная, слякотная и теплая. Перед Новым годом, одурев от таковского непотребства, выперла мать-и-мачеха, а детишки на Рождество вместо снеговиков лепили страшенные фигуры из навоза и грязи, от созерцания коих пропадало всякое желание жить. Одуревшая нечисть сходила с ума и лютовала с выдумкой и огоньком. По лесам шлялись несчастные медвежишки, лишенные сна, и от тоски и безделья задирали первого встречного. Весна приперлась, напротив, холодная и пакостная сверх всяческих мер. Днем худо-бедно пригревало бледное солнышко, а ночью реки сковывал хрупкий ледок. Невесту выделили худосочную, бледненькую, вроде как даже и не в себе. Ни побаловаться, ни поговорить – слезы, а не жена. Ел, сука, и плакал. Страду начали лишь в конце мая, и какой урожай теперь вырастет, одному дьяволу весть. Хотя понятно и так, не вырастет ни хрена и придется людям сызнова, по старой доброй новгородской традиции, жрать лебеду. Эта растения бесовская в любую погоду всю округу заполонит и никакого ухода не требует. Бучила как-то предлагал на сельском сходе рожь с капустою извести, все равно ни клята не растет, все вокруг красивой лебедой засадить и горя не знать. Гениальную идею отвергли закостеневшие в старомодности, глухие к новаторству мужики, и вот нынче самое время позлорадствовать и пришло. Недаром на гербе Бежецкой губернии красуется та самая лебеда, в вечное напоминание о страшном голоде 1617-го с тысячами загубленных душ.

Июнь выдался сухим, пыльным и жарким, первые дожди пролились только в канун Варфоломеева дня, но вместо благости принесли еще горше беду. На землях Богоявленского монастыря, в пятидесяти верстах от Нелюдова на закат, вспыхнула сатанинская ересь. Идолопоклонники и язычники тайные принялись монахов, дворян и простых христиан смертию убивать, церкви и селения огню предавать и образа святые хулить. Очевидцы сказывали страшное: мол, бунтари человечину жрут и жертвы кровавые приносят своим темным богам. Монахи попытались их приструнить, но наспех собранное ополчение из чернецов и податных крестьян было разбито бунтовщиками, а сам монастырь взят приступом и разорен. После этого бунтовщики крепко приросли числом и поперли на Новгород, взяли два города по пути и без числа деревень, но на подходе к Валдаю напоролись на регулярную армию и разбились о нее, аки волна о каменный пирс. Сатанинское войско перестало существовать и мелкими отрядами разбежалось по окрестным лесам, брызнуло в разные стороны, идя на Нелюдово и гоня впереди себя страшные слухи, беженцев и ожидание смерти…