– Я просил живьем хоть одного взять, Илья, – посетовал граф.

– Перестарались, барин. – Илья блеснул черными глазищами. – Оне как зайцы сигали, а мы побоялись, что не догоним ни одного. Ну и вышло…

Он кивнул на жутко обезображенные, избитые о корни и деревья тела. Одно рассеченно от плеча до середины груди, у второго не было головы. Обрывки шеи повисли грязными лохмами, оставляя в пыли окровавленный след.

– Бунтовщики? – устало поинтересовался граф.

– А хер его знает, – скривил рожу Илья. – У них разве спросишь теперь?

– Не бунташники это, – вдруг подала голос Серафима. – У бунташников череп с костями нарисован на одёже, а у этих не было ничего.

– Откуда знаешь? – Граф Нальянов удивленно вскинул бровь.

– Навидалась, – вздохнула Серафима и зябко поежилась.

– Беженцы с дочкой они, – пояснил Рух. – От бунта бегут.

– Бежим, а он все не отстает, – кивнула Серафима, сразу став какой-то жалкой и маленькой. Аленка пугливо сжалась возле нее. И одному Богу было ведомо, какого лиха они хлебнули на своем долгом пути.

– В Нелюдово не успеете, – граф бросил взгляд на заходящее солнце. – А в потемках болтаться затея не лучшая. До имения полторы версты, будьте на эту ночь моими гостями, размещу не богато, но будете сыты, и крыша над головой. На рассвете уйдете в село под охраной. Отказа не принимаю. За мной.

Михаил Петрович тронул коня.

– Ну, чего стоим? – крикнул Рух подопечным. – Граф в гости зовет, айда морды отжирать на барских харчах!

Над Воронковкой густела черная, непроглядная, по-настоящему разбойная ночь. Среди редких облаков жемчужной россыпью блестели мутные звезды и алела полная Скверня, увитая побегами уродливых жил. А багровая Скверня всегда не к добру… По крайней мере, так говорят, пытаясь самих себя убедить, будто что-то в этом говенном мире бывает к добру. Тьма укутывала хозяйственные постройки, флигеля для прислуги, храм с усыпальницей и огромный двухэтажный хозяйский особняк, выстроенный на античный манер, с куполом, парадной мраморной лестницей, колоннадой и портиком, изукрашенным искусной резьбой. Рух расслабленно сидел на балконе в глубоком мягком кресле, закинув ноги на перила и отхлебывая из бутылки весьма приятный коньячок из графских запасов. Небо на западе едва заметно светилось оранжевым, теплый ветерок шумел кронами в яблоневом саду, где-то поблизости завывало волчьё. Скотину и людей разместили со всеми удобствами, накормили, напоили и спать уложили. Правда, по отдельности. Скотинину на конюшне, а крестьян в барских хоромах, пускай и на цокольном этаже, но все же граф не побрезговал приютить деревенских в собственном доме. Невиданное дело по нынешним временам. То ли граф такой милосердный попался, то ли дворянство и простонародье сплотила надвигавшаяся беда.

В окнах за спиной мелькнул приглушенный свет, дверь открылась, и на балкон вступил человек. Отблески едва теплящейся масляной лампы подсветили орлиный профиль старого графа. За прошедшие несколько часов Нальянов будто еще больше постарел и осунулся. Лампа в руке заметно дрожала.

– Не помешаю? – спросил Михаил Петрович, поставил светильник на столик и потушил огонек. Умный мужик, нечего постороннему знать, что на балкончике наблюдатель сидит.

– Ваши хоромы, кто кому тут мешает – вопрос риторический, – откликнулся Рух. – Не спится, ваше сиятельство?

– Давно забыл, что значит спать, – невесело улыбнулся Нальянов. – Если пару часов успеваю урвать, уже хорошо. Думал, на пенсионе отдохну, да куда там! То одно, то другое, да и нервишки уже не те, лежу всю ночь, смотрю в потолок. Расстройство одно.

Дел у графа и вправду было невпроворот. Не успели добраться до имения, как он тут же раскланялся и пропал, не явившись даже на ужин. Рух краем уха слышал, как он громко отчитывал конюхов за дрянной овес, заданный лошадям, гремел кастрюлями на кухне и решал вопросы по недостаче свежего леса для обновления крыши. Бывают же люди, которым неймется. Нет бы палить с балкона по голубям, совершать променады по парку и щупать молоденьких горничных. Красивая жизнь, а не вот это вот все.

– Не бережете вы себя, граф, – сказал Рух.

– Поздно беречься уже, – вздохнул Нальянов. – Рвусь, а и сам не знаю куда. Детей не нажил, для кого стараюсь, неясно. Помру, все тут заграбастают дальние родственнички и по ветру пустят, обормоты бесштанные. Они меня знать не знают, а как в гроб лягу, сразу прискачут наследство делить. Да только хер им за кружевной воротник. Я завещание на государство отписал, с условием, что имение какому-нибудь боевому офицеру во владение отойдет. То-то будут жопы трещать.

– Люблю жестокие розыгрыши, – оценил Рух. – И заранее не завидую несчастному, который будет завещание оглашать.

– Может, ты? – спросил граф. – Я хорошо заплачу.

– А почему бы и нет? – быстро согласился Бучила. Очень уж хотелось посмотреть на кислые рожи горе-наследничков. – Обязательно сообщите, как помирать соберетесь.

– Всенепременнейше… – Граф уселся в соседнее кресло. Звучно хрустнули кости. – Жили вон не тужили, планы строили, а нынче на тебе, бунт. – Он указал рукой вдаль. – Зарево все ближе и ближе, значит, идут, деревни совсем рядом горят. Значит, денька через два будут здесь.

– Ну, мы-то завтра с утречка пораньше уйдем, – сказал Рух. – Вы с нами, надеюсь?

– И бросить все? – удивился граф. – Нет, я, пожалуй, останусь, не по чину мне улепетывать от своры грязных бунтовщиков. Четыре войны прошел, полтора десятка баталий, во мне полфунта свинца, и я никогда не показывал спину. Неужели теперь побегу?

– Я бы сбежал, – признался Бучила. – Имение можно отстроить, а вот людей не вернешь.

– Я не такой дурак, каким кажусь, – откликнулся Нальянов. – Ты, Заступа, видел мое обиталище. Настоящая крепость, нахрапом не взять, семнадцать человек гарнизона, все стреляные воробьи как на подбор, лично натаскивал, и пороха с провиантом на три года запасено. Есть три года у бунтарей?