Я медленно и осторожно, миллиметр за миллиметром, начал извлекать катетер из желчного протока.

Затем так же плавно — сам эндоскоп. На полное извлечение аппарата ушло почти три минуты. Любое резкое движение могло спровоцировать новый вагусный рефлекс, и второго такого кризиса пациент мог уже не перенести.

— Переводим в реанимацию, — распорядился Киселев, немного пришедший в себя. Его голос звучал глухо. — Срочно. Под круглосуточный мониторинг.

Правильное решение. Пациент требует постоянного наблюдения. Но реанимация — это не лечение. Это просто отсрочка.

Пока санитары и анестезиологическая сестра аккуратно перекладывали пациента на каталку, мы вышли в предоперационную и начали снимать стерильные халаты и перчатки. Атмосфера была пропитана напряжением.

— Что теперь будем делать? — спросил Артем, снимая шапочку и проводя рукой по влажным волосам. Вопрос был адресован мне, а не Киселеву, и это красноречиво говорило о смене иерархии.

— Оперировать, — ответил я, бросая использованный халат в бак. — Другого выхода нет.

— Сейчас?! — Киселев, услышав наш разговор, резко повернулся. — Он не выдержит! Только что перенес вагусный криз, седация еще не отошла полностью!

Он прав.

Экстренная операция на фоне нестабильной гемодинамики — это почти стопроцентная летальность. Нужна предоперационная подготовка.

Минимум сутки на стабилизацию, коррекцию электролитов и восполнение депо гликогена в истощенной печени.

— Завтра утром, — уточнил я. — Дадим ему сутки на восстановление. За это время мы подготовим операционную, соберем лучшую команду, которая у нас есть, и продумаем каждый шаг.

— И что это будет за операция? — Киселев снял перчатки и с силой бросил их в урну. — Вскрытие печеночной артерии? Разумовский, это же ювелирная сосудистая хирургия! У нас в больнице нет специалистов такого уровня!

— Именно, — подтвердил я, глядя ему прямо в глаза. Я говорил так, словно диктовал простой и понятный алгоритм. — План трехэтапный. Первый этап: доступ, выделение и временное пережатие печеночной артерии. Второй этап: артериотомия, механическое извлечение паразитов, ушивание сосуда атравматичной нитью. Третий этап: интраоперационная холангиография и полная санация желчных протоков от оставшихся особей.

Сосудистая хирургия на печеночной артерии — это высший пилотаж.

В прошлой жизни я провел с десяток подобных операций, в основном после тяжелых ножевых или огнестрельных ранений.

Технику артериотомии и наложения анастомоза я знал досконально, мои руки помнили каждое движение. Но то были травмы — чистые, понятные разрывы.

Здесь же ситуация была иной.

Мне предстояло не просто сшить сосуд, а провести его ревизию, извлекая изнутри десятки живых, возможно, сопротивляющихся существ, не повредив при этом интиму артерии. Такого не было ни в одном учебнике. Придется импровизировать, совмещая классическую хирургию с уникальными возможностями Сонара.

После операции кабинет Киселева превратился в военный штаб.

На его полированном столе, сдвинув в сторону аккуратные стопки бумаг, мы разложили рентгеновские снимки Обухова, распечатанные в разных проекциях. Атмосфера была пропитана запахом крепкого кофе и интеллектуальным напряжением.

— За сорок лет практики я такого не видел, — Киселев вглядывался в один из снимков через увеличительное стекло, словно пытался разглядеть лицо врага. — Паразиты в артерии… Это переворачивает все фундаментальные представления о паразитологии.

— Это не классический Описторхис фелинеус, — пояснил я, выступая в роли эксперта-аналитика. — Это его астраханский подвид, возможно мутировавший под влиянием магических аномалий региона. Они научились вырабатывать мощнейшие антикоагулянты, чтобы предотвратить тромбоз. Возможно, даже изменили свой метаболизм и питаются напрямую компонентами артериальной крови, что и объясняет такой агрессивный некроз окружающих тканей.

Я излагал это как гипотезу, но был почти уверен в своей правоте.

Это была единственная теория, которая объясняла все факты: отсутствие тромбоза, агрессивный некроз и магическую мимикрию, которая сделала их невидимыми для Фырка.

— Умные червяки! Эволюционировали! — Фырк, невидимый для остальных, сидел прямо на снимках, с интересом их разглядывая. — Скоро разумными станут, профсоюз организуют и захватят больницу!

— А консервативное лечение точно не поможет? — спросил Артем, который до этого молча изучал данные. Как анестезиолог-реаниматолог, он всегда искал менее рискованный, терапевтический путь. — Может, празиквантел в ударных, токсичных дозах?

Киселев, не отрываясь от снимка, покачал головой.

— Бесполезно, — авторитетно заявил он. — Во-первых, препарат просто не проникнет через артериальную стенку в нужной концентрации, чтобы убить их всех. А во-вторых, даже если и проникнет, представь, что будет. Массивная гибель паразитов прямо в кровотоке — это все равно что взорвать склад боеприпасов в центре города. Их мертвые тела и фрагменты превратятся в сотни эмболов, которые разлетятся по всему организму. Тотальный тромбоз, инфаркты мозга, сердца, почек. Лечение будет смертельнее самой болезни.