Киселев был прав. Мы не могли их отравить. Мы должны были их извлечь.

— Значит, остается только хирургия, — подытожил я, подводя их к единственно возможному выводу. — Мы должны физически извлечь их из артерии и восстановить ее целостность.

— У нас нет сосудистых хирургов, способных на такое, — напомнил Киселев, и в его голосе прозвучала горечь. Он отложил лупу и посмотрел на меня. — Я… я не возьмусь за эту операцию. Это за пределами моих компетенций. Слишком тонко, слишком сложно.

Он не трусил. Он трезво оценивал свои возможности.

И это — признак хорошего хирурга. Знать не только то, что ты можешь, но и то, чего ты не можешь. Это было честно.

Момент истины. Все альтернативы были отброшены. Все эксперты признали свое бессилие. Образовался вакуум власти, который необходимо было заполнить.

— Буду оперировать я, — произнес я в наступившей тишине. Голос прозвучал ровно и спокойно, как будто речь шла о постановке обычного дренажа.

Оба — и Киселев, и Артем — одновременно уставились на меня. В их глазах читался одинаковый шок.

— Ты? — наконец выдавил из себя Киселев, недоверчиво поднимая брови. — Но у тебя же только третий класс целителя! Разумовский, это операция уровня Мастера, с узкой сосудистой специализацией!

— У нас нет выбора, — ответил я с холодной логикой. — Либо я оперирую, либо пациент умирает. Третьего варианта нет.

И у меня есть опыт, эквивалентный двадцати годам практики в лучшей клинике другого мира. Но им об этом знать было необязательно. Для них это будет просто чудо. Или катастрофа.

Я не стал ждать их согласия или возражений, а немедленно перешел к планированию.

— Игнат Семенович, вы будете мне ассистировать, — я говорил как командир, распределяющий роли перед боем. — Мне нужен ваш опыт в общей хирургии печени для обеспечения доступа. Артем, от тебя — анестезия с управляемой гипотонией. Нам нужно будет снизить систолическое давление пациента до восьмидесяти миллиметров ртутного столба на время манипуляций с артерией, чтобы минимизировать кровотечение.

Я ставил их в единственно верные позиции. Киселев из начальника превращался в опытного ассистента, чьи навыки будут полезны.

Артем получал сложнейшую, но выполнимую задачу. Я не просил их, а распределял роли в команде, которую только что возглавил.

Киселев молчал, его мозг лихорадочно обрабатывал информацию, взвешивая все немыслимые риски.

Он встал из-за стола и начал нервно ходить по кабинету — к окну, резкий разворот, три к двери. Снова разворот.

Метания загнанного в угол зверя.

Он просчитывал варианты, и каждый из них вел к проигрышу. Он понимал безвыходность ситуации с медицинской точки зрения, но его административный инстинкт самосохранения все еще искал лазейку, которой не было.

— Разумовский, — он резко остановился посреди кабинета и повернулся ко мне. Его лицо в полумраке казалось измученным. — Ты не понимаешь всей глубины проблемы. Если ты встанешь к этому операционному столу, а пациент умрет — а он, судя по его состоянию, с вероятностью восемьдесят процентов умрет — то под трибунал Гильдии пойду я. Именно я!

Он с силой ударил себя кулаком в грудь для пущей убедительности.

— Меня обвинят в том, что я допустил целителя третьего класса к операции высшей, пятой категории сложности! — продолжил он. — Твои красивые слова о том, что ты «берешь на себя ответственность», не будут стоить ломаного гроша перед комиссией Журавлева! Меня лишат звания Мастера, отберут лицензию и с позором выкинут из профессии, которой я отдал сорок лет!

Он драматизировал, но по сути был прав.

Вероятность летального исхода действительно была высока. И бюрократическая машина Гильдии работала именно так: она всегда находила крайнего.

В текущей иерархии крайним становился он. Моя запись в истории болезни защищала меня от обвинения в самоуправстве, но его — от обвинения в преступной халатности — нет.

Он это прекрасно понимал.

Фырк, невидимый для Киселева, перелетел на подоконник, с интересом наблюдая за его метаниями.

— Смотри-ка, старикан совсем расклеился! — с циничным любопытством прокомментировал он у меня в голове. — Еще чуть-чуть и в истерику впадет!

Я сохранял полное спокойствие, сложив руки на груди. Эта поза позволяла мне дистанцироваться от его паники и наблюдать за ситуацией со стороны.

Его логика отказала, включился инстинкт самосохранения. Он ищет не лучшее решение для пациента, а самое безопасное решение для себя. Предсказуемо. Теперь моя задача доказать ему, что самый безопасный путь для него это довериться мне.