Мои слова не возымели эффекта. Ну или он был слишком сильным. Фролов стоял посреди палаты, хлопая глазами как сова на солнце. Его рот открывался и закрывался, но слова не выходили.

У него в голове точно не сходятся дебет с кредитом. Он все-таки хирург. Для него острый живот — это скальпель, дренаж, ушивание. А я ему говорю про какие-то анализы.

— Фырк, ныряй в пациента. Смотри надпочечники, — мысленно скомандовал я.

— Да, капитан, — тут же отозвался фамильяр, пулей устремляясь внутрь пациента.

— У него не острый живот, — пояснил я для Фролова. Терпеливо, как учитель нерадивому ученику. — У него острая надпочечниковая недостаточность. Аддисонический криз.

— Что за диагноз такой? — наконец выдавил Суслик. — Я даже названия такого не слышал! Это что, новая болезнь?

Не новая. Совсем не новая.

Магия, с ее способностью быстро снимать симптомы, стала панацеей. Зачем изучать биохимию гормонов, если можно влить в пациента «Искру»? Поэтому редкие, тихие эндокринные заболевания остались в тени. Темным лесом для целителей.

— Это редчайшее заболевание надпочечников, — начал я объяснять, но тут же махнул рукой. — Некогда рассказывать! Максим, быстро беги в лабораторию! Нужны срочные анализы!

— Какие анализы? — Фролов инстинктивно достал блокнот, готовый записывать. — Повтори еще раз, пожалуйста.

— Кортизол сыворотки крови, АКТГ, электролиты — натрий и калий обязательно! — я диктовал четко, как по пунктам. — И скажи лаборантам — это CITO! Экстренно! От этого зависит жизнь!

Фролов кивнул и помчался к двери, но я его остановил:

— Максим!

Стоп! Черт, чуть не забыл!

АКТГ. Пептидный гормон, очень нестабильный. В обычной пробирке он разрушится за десять минут, и мы получим ложно низкий результат. Нужна специальная среда.

— И возьми в лаборатории пробирку с ЭДТА для АКТГ! Обязательно на льду! Обычная не подойдет, ферменты его сожрут!

— Понял! — крикнул он уже из коридора.

Его шаги затихли вдали. Я остался один с пациентом, который стонал и корчился от боли.

Теперь ждать.

Самое мучительное в нашей работе. Ты знаешь диагноз, ты знаешь, как лечить, но тебе нужны бумажки с цифрами, чтобы убедить остальных. А пациент в это время горит. И каждая минута ожидания — это еще один шаг в пропасть.

Я взял его за руку. Кожа была холодной и липкой.

— Потерпите, Кирилл Степанович, — сказал я тихо. — Я знаю, что с вами. Скоро станет легче. Обещаю.

Я смотрел на стонущего Бельского.

Уверен в диагнозе на девяносто девять процентов. Все симптомы, от цвета кожи до тяги к соленому, просто кричат об Аддисоне. Но этот один процент… этот один процент — может стать не просто статистическая погрешность, а пропастью, в которую может упасть пациент, если я ошибаюсь.

Посмотрим, что скажет Фырк.

Если я сейчас начну вливать в него гормоны, а у него на самом деле скрытая перфорация, я просто ускорю развитие сепсиса и убью его.

А еще этот один процент — это глухая стена, о которую разобьются все мои аргументы перед Журавлевым. Мне нужны цифры. Пока он здесь нужно действовать максимально осторожно, когда ситуация это позволяет.

Неопровержимые, выжженные на бумаге лабораторные доказательства. Но пока Фролов бегает за пробирками… нужно всё подготовить. Времени нет.

Фырк выскочил из пациента.

— Двуногий, ты уверен в диагнозе? Может это все-таки аппендицит? Он тоже какой-то надутый. Или та самая перфорация? Гильдийцы тебя съедят, если ошибешься! С потрохами!

— Не ошибусь, — мысленно сказал я. — Ты видел его надпочечники? Сморщенные, атрофированные, почти мертвые?

— Да, все так. Видел. Но мало ли! Вдруг у него и Аддисон, и аппендицит? Двойной джекпот несчастья! Такое бывает!

Теоретически возможно.

В медицине возможно все. Сочетанная патология. Но вероятность — один к миллиону. А вероятность того, что он умрет от шока в ближайшие полчаса, если я ничего не сделаю — почти сто процентов.

У меня нет времени на сомнения. Каждая минута промедления приближает его к точке невозврата.

Фарк подтвердил диагноз. Я принял решение. К черту протоколы. Иногда нужно просто доверять своему опыту и спасать жизнь. В палату забежал Фролов с пробирками. Видок у него был все ещё испуганный. Мы молча кивнули друг другу. И я оставил его одного брать анализы.

А сам вышел из палаты и быстрым шагом направился в процедурную нашего отделения. По дороге столкнулся с дежурной медсестрой Татьяной Павловной, опытной, спокойной женщиной лет пятидесяти, видавшей на своем веку все.