— Я все сделал! — выпалил он с порога. — Кровь взял в правильные пробирки, на льду, в лабораторию отнес, сказал что CITO! Жизнь и смерть! Обещали сделать в первую очередь! Через пятнадцать минут будут результаты!

Пятнадцать минут… Это целая вечность, когда пациент на грани. Но это лучше, чем ничего. Суслик справился.

— Отлично! — я повернулся к нему, не давая ему передышки. — А теперь беги в больничную аптеку. Мне нужен гидрокортизон, сто миллиграммов, в форме для внутривенного введения!

— Гидрокортизон? — Фролов нахмурился, в его голосе смешались шок и недоверие. — Но, Илья, это же гормон! При «остром животе», при подозрении на перитонит, гормоны категорически противопоказаны! Они смажут всю клиническую картину и подавят иммунный ответ!

Я вздохнул.

Опять объяснять. Времени мало, но придется. Он должен понять. Не просто слепо выполнить приказ, а понять, почему он это делает. Это важно для его обучения.

Я подошел к нему и посмотрел прямо в глаза. Мой голос был твердым, но не злым.

— Максим, послушай меня. У него НЕ «острый живот». Я же уже говорил. Забудь все, что тебе говорили хирурги. Его организм не вырабатывает жизненно важный гормон — кортизол. Без него его сосуды не держат тонус, сердце не может нормально сокращаться. Он умирает от шока. Этот гормон — единственное, что может его спасти. Беги!

Фролов смотрел на меня несколько секунд, в его глазах боролись сомнение и зарождающееся доверие. Доверие победило. Он молча кивнул и снова исчез за дверью.

Молодец, Суслик. Не стал спорить. Доверяет. В нашей работе такое доверие на вес золота. Он вырастет в хорошего лекаря.

— А что если аптека закрыта? — пропищал у меня в голове Фырк. — Воскресенье же! Выходной!

— Дежурная аптека при больнице работает круглосуточно, — мысленно ответил я, не отрывая взгляда от монитора. Давление по-прежнему было опасно низким. — Специально для экстренных случаев. Главное, чтобы препарат был в наличии.

Следующие пять минут тянулись как вечность. Я стоял у кровати, следил за показателями. Растворы капали, но это было лишь «латание дыр» в тонущем корабле.

И вот снова распахнулась дверь. Фролов. В руке он держал уже набранный в шприц препарат.

— Медсестра в аптеке помогла набрать! — с гордостью пояснил он. — Сказала, чтобы время не терять!

Я с уважением посмотрел на него

Умница. Соображает. Не просто выполнил приказ, а сделал больше. Понял всю срочность ситуации.

Я взял у него шприц.

— Отлично, Максим. Но у нас и Татьяна Павловна могла набрать. Ладно. Теперь смотри. Сейчас ты увидишь, как работает настоящая заместительная терапия.

Я поднес кончик иглы к порту центрального катетера. Я взял шприц, проверил маркировку — гидрокортизон, сто миллиграммов, все правильно. Присоединил к свободному порту центрального катетера.

Сто миллиграммов. Для здорового человека — почти токсичная доза. А для него живая вода. Единственный шанс.

— Сейчас будет интересно, — сказал я Фролову, который застыл рядом, боясь дышать. — Смотри внимательно на пациента и на монитор. Такое вживую редко увидишь.

Я не рисовался. Действительно хотел, чтобы он это увидел и запомнил на всю жизнь. Такой наглядный урок стоит сотен часов в аудитории.

Я начал медленно, очень медленно вводить препарат. Один миллилитр, два, три… И началось то, что в медицине называют «драматическим улучшением на игле».

Сначала изменилось дыхание.Частое и поверхностное, оно стало более редким и глубоким. Бельский сделал первый полноценный, глубокий вдох за последние несколько часов.

Затем начал меняться цвет кожи — землистая серость стала уходить, сменяясь сначала мертвенной бледностью, а потом — проступающим здоровым розоватым оттенком.

Пациент перестал стонать, мышцы живота, до этого напряженные, как доска, расслабились. Его тело на кровати обмякло, теряя мучительное напряжение.

— Смотри, — я кивнул Фролову на монитор. — Давление пошло вверх — сто на шестьдесят. Пульс снижается — сто десять… сто… девяносто пять…

Через три минуты он открыл глаза. И это был уже совершенно другой взгляд — осмысленный, ясный, не мутный, как раньше.

— Мне… мне лучше, — удивленно сказал он, его голос был слабым, но уже не хриплым. — Боль… уходит. Как это возможно?

Фролов стоял с открытым ртом. Его глаза были круглыми как блюдца. Он только что видел, как человек, который несколько минут назад умирал у него на глазах, возвращается к жизни.

— Это… это как магия, — прошептал он благоговейно.

— Это не магия, Максим, — спокойно ответил я, продолжая наблюдать за пациентом. — Это биохимия. Мы просто вернули организму то, чего ему катастрофически не хватало. Кортизол — гормон жизни. Без него человек умирает.