Я проверил показатели на мониторах, сверил их с записями в листе наблюдения. Все шло по плану.

— Фырк, — начал я, присаживаясь на стул у кровати. — Нам нужно серьезно поговорить.

— О чем это? — он наконец повернул ко мне свою усатую морду и насторожился.

— О твоих способностях. О границах твоей «привязки». Сначала ты не мог покинуть стены больницы. Потом начал доходить до холла поликлиники. Теперь ты спокойно появляешься в моей квартире. Как это работает?

— А тебе какое дело? — Фырк явно не хотел развивать эту тему. Он нервно дернул ухом.

— Такое, что мне нужна твоя помощь. Настоящая помощь, за пределами этих стен.

Я кивнул на неподвижное тело Ашота.

— Ты же знаешь его. Он тебе симпатичен, я это вижу. Тех, кто это с ним сделал, нужно найти и наказать. Но я не смогу этого сделать, если буду слепым и глухим, как только выйду за ворота этой больницы.

— И что ты предлагаешь? — Фырк недоверчиво покосился на меня.

— Перестань утаивать от меня информацию! — мысленно повысил я голос, и мой тон стал жестким. — Мы с тобой партнеры или нет? Я спас десятки жизней с твоей помощью! Я рискую своей карьерой, своей свободой, своей жизнью, в конце концов! А ты до сих пор что-то скрываешь от меня, как будто я тебе чужой!

Фырк молчал, глядя не на меня, а на неподвижное, бессознательное тело Ашота. В его маленьких, блестящих глазках-бусинках читалась настоящая, глубокая внутренняя борьба.

— Он хороший человек, — наконец тихо, почти виновато, сказал бурундук.

Я удивленно посмотрел на него. Таких ноток в его голосе я еще не слышал.

— С чего такие выводы?

— Я видел, — продолжил Фырк, глядя на неподвижную фигуру за стеклом. — Когда он приходил к жене в больницу, он всегда улыбался медсестрам. Не заигрывал, а именно по-доброму улыбался. Помог санитарке поднять рассыпанные баночки. Дал денег пацану, который плакал у автомата с шоколадками. Я все вижу, ты же знаешь. Не все двуногие такие. Особенно те, у кого есть деньги. А он — хороший.

— Тогда помоги мне! Помоги найти тех, кто это сделал!

Фырк тяжело, совсем по-человечески, вздохнул.

— Ладно, двуногий. Уговорил. Есть один способ…

Он запрыгнул мне на колено, поднял свою усатую мордочку и посмотрел мне прямо в глаза.

— Но он тебе не понравится. Чтобы наша с тобой связь стала абсолютной, чтобы я мог уходить куда угодно, хоть на край света, и при этом оставаться твоим фамильяром… тебе придется…

Он замолчал, явно подбирая слова, чтобы объяснить нечто сложное и страшное.

— Что? Что мне придется сделать? — нетерпеливо спросил я.

— Там все очень сложно. Это древний ритуал связывания. Он необратим. И после него мы будем связаны до самой твоей смерти. И тебе надо будет отдать частичку своей души…

Фырк смотрел на меня своими черными бусинками-глазами, и в них не было ни капли привычного ехидства. Только древняя мудрость и серьезность.

Частичку своей души? Что это значит? Более короткая жизнь? Потеря части «Искры»? Постоянная усталость?

Я открыл рот, чтобы задать тысячу вопросов, которые роились в моей голове, но в этот самый момент дверь реанимации с тихим шипением распахнулась.

— Илья Григорьевич! — в дверном проеме, придерживая массивную дверь, стояла запыхавшаяся Яночка Смирнова из первички. — Простите, что прерываю, я знаю, вы заняты, но вас срочно вызывают! Ваш пациент, тот самый, с микседемой, пришел на контрольный осмотр!

— Вот же невезуха! — взвизгнул у меня в голове Фырк, и вся его серьезность мгновенно испарилась. — Ну надо же! В самый ответственный момент! Только собрались поговорить о вечном, а тут эти ваши смертные со своими болячками!

— Яна, это действительно так срочно? — спросил я, с трудом скрывая волну раздражения. Самый важный разговор в моей новой жизни был прерван самым банальным образом.

— Да! Он говорит, ему стало хуже! Что-то с дозировкой не так, чувствует себя очень странно! — выпалила она.

Микседема и неправильно подобранная дозировка левотироксина.

Моя профессиональная часть мозга мгновенно включилась, отодвигая на задний план все ритуалы и жизненные силы. Слишком мало — и он снова начнет сползать в кому.

Слишком много — и мы получим ятрогенный тиреотоксикоз, который может убить его ослабленное сердце. Терапевтическое окно было узким, как лезвие бритвы, особенно в начале лечения. Это могло быть серьезно.

— Иду, — коротко кивнул я и повернулся к Фырку.

— Потом, двуногий, — буркнул он, спрыгивая с моего колена и растворяясь в воздухе. — Не люблю я говорить о таких серьезных вещах в такой суете. Это дело требует времени и спокойствия.

Он был прав, конечно.

И он только что мастерски сохранил интригу, оставив меня с этим невозможным, тяжелым выбором, который теперь придется обдумывать в одиночку. Я молча последовал за Яной, мысленно проклиная такой отвратительный тайминг.