– Гауптштурмфюрер Ховен и не пожелал бы, чтобы его нашли такой ценой, тем более враг!

– Ховен там не один! – выкрикнул Вернер, но он уже знал – пакета он не получит, а драгоценное время уходило безвозвратно. – Ты бездушная сука, Шарлота. И я жалею, что связался с тобой.

Вернер отвернулся и более не обращал внимания на ругательства, выкрикиваемые Шарлотой за его спиной. Его лодка – вот что было сейчас важнее всего. Они уходили на глубину, уже прошли отметку в десять метров очень медленно, но быстрое погружение вышло бы равнозначным самоубийству. Пятнадцать метров.

– Правый борт дает течь. Еще немного – и заплату выдавит, – сообщил ему под руку Мельман. – Надо остановиться и выключить двигатель.

– Погружение продолжать. Здесь слишком прозрачная вода. Нас до сих пор видно с высоты…

Вернер не договорил. Субмарину потряс невероятной силы толчок, в лица ударил плотный воздух, и каждый из подводников понял, что случилось непоправимое.

– Глубинная бомба, дьявол их побери! – последнее, что успел сказать Вернер, прежде чем мощный поток воды отбросил его, почти размазав по обшивке командного отсека.

А последнее, что он услышал, – как вопила перепуганная насмерть Шарлота:

– Не хочу-у-у!

Но соленая вода заткнула рот и доктору Эйгрубер. То, что некогда числилось субмариной U-156 великого германского кригсмарине, теперь покореженной грудой мертвого металла падало на атлантическое океанское дно. Лодку отныне ждал долгий и плавный путь в несколько тысяч метров. Хотя экипажу в затопленных отсеках это было совсем безразлично.

Обратно поплыли обескураженные и притихшие. Уже по темному времени суток – полярный день кончился, ничего не попишешь. А Сэм впервые в жизни воочию смог узреть одно из вселенских чудес – роскошную, пляшущую изломами вдоль неба, несказанную прелесть полярного сияния. Вот отчего механик Тенсфельд отказался возвращаться домой! Под ТАКИМИ небесами смерть уже не крах бытия, но щедрый дар свыше. Красная, фиолетовая, над ней ярко синяя полоса – будто штандарт неведомой и сказочной страны, посланники которой знаменуют о себе с иного света. И оттого их собственный свет тоже иной.

Сэм, заглядевшись, откинул голову назад и так сидел, приоткрыв рот. Здесь нужно смотреть и стараться понять главное. А главное – сияние было живое. Не мертвая дуга радуги, неподвижно тающая в облаках после дождя, напротив, резвящиеся в кромешной тьме короткие молнии, полные беспокойства и случайного смысла. Где каждый проблеск – сигнал от далекой космической частицы, может, бывшей некогда сердцем погасшей звезды. И вот кроха эта долетела сквозь пустоту – свой родной дом, чтобы засиять ради самой себя, один раз и в один миг, упрочив тем свою ценность и свою нужность в мироздании. И вовсе не для Сэма, и не для Бохмана, и не для гауптштурмфюрера Ховена – ей безразличны свидетели последнего, ослепительного сияния.

Конечно, Вилли, спроси его, тут же пустился бы в долгие объяснения, что физический процесс, представший их взорам, всего лишь рассеянный пучок космического излучения, наиболее интенсивный в районе полюсов и вступающий во взаимодействие с разряженными слоями земной атмосферы. Но Сэм, тоже человек довольно сведущий в науке, такого объяснения бы не принял. Потому что не захотел бы. Любое чудо, если разложить его на простые части, а части эти опять разложить по полочкам различных теорий, тут же и утратит всю свою чудесность и целостность и превратится бог весть в какую дрянь. На кою не то что смотреть – вспоминать о ней не захочется. Только разочарованно выругаться и отвернуться. Да и есть ли, в конце концов, разница, из чего состоит и которым образом получается в царстве природы великолепное зрелище, полярное сияние. Главное, что оно существует, а это вообще самое большое чудо.

Но даже дружественно полыхавшее в небесах сияние не могло развеять тишину, воцарившуюся в ботике, едва они с немалым трудом погрузились обратно на борт в пещере, если здесь вообще подходит такое мягкое определение всего с ними случившегося. Экспедиция возвращалась, что называется, не понюхав рождественского пудинга. Только Разведчика покалечили. Где достать теперь новый подшипник для телескопической ноги, вот вопрос? Одно остается, на коленях у Ганса Тенсфельда вымолить, в его ремонтном ангаре много есть чего. Да разве он даст! Носится с каждой железкой, словно рыцарь Галахад со Святым Граалем, не то сравнение, чтобы выразить мучительные терзания Ганса над любым вшивым винтиком. Но и вымолить, пожалуй, можно. Тенсфельд давно набивался окольными путями им в компанию, не ради тайн пещеры, а желалось ему поглядеть на диво, что мастерил Сэм во владениях Марвитца. Вот и выйдет меж ними обмен – пара подшипников на удовлетворение любопытства и посильное участие в предприятии.

Впрочем, первый их осмысленный поход в «драконью нору» успешным никто бы не отважился назвать. Подошли к таинственному тоннелю тихо-мирно, даже ветерок не встрепенулся. Зацепились кошкой за обледенелую скалу, Герхард для надежности еще вбил железный крюк. Он оставался в боте на непредвиденный страховой случай. А Вилли и Сэм по обломкам пробрались в пещеру. Втащили и Разведчика. Механический их подручный даже в лодке спокойно не сидел – «игнис» жил своей жизнью, непонятно что ловил короткими усиками антенн в воздухе. В «драконьей норе», однако, занервничал сразу. Зачем-то попытался закрепиться, пробить стальными конечностями отверстия в скале, не добился успеха, только погнул лапу. Сэм включил передатчик и, сердясь, велел ему успокоиться. Не окапываться надо, а идти вперед. Разведчик покорно двинулся в глубь «норы». Не слишком, правда, охотно. Задача перед «игнисом» поставлена была одна-единственная: собрать информацию и сложить ее в общую картину, какую уж получится. Чудо-паук пробирался осторожно вдоль стены, беспокоился, но общаться пока не общался, потому что, видимо, информации у него имелось ровно ноль. На том же самом месте, где невидимый барьер поверг наземь Вилли и Сэма, механический посланец остановился так резко и внезапно, будто в самом деле налетел на непреодолимое препятствие. И завалился неуклюже набок, кажется, повредив один из шарниров. Издалека трудно было судить о серьезности травмы.