Ничего о своих переживаниях Фиделю я, конечно, рассказывать тоже не стал, всему свое время. А сейчас инспектора интересовала не лирическая муть в моей голове, а существенная информация относительно Тошки, в ней содержащаяся.

– Так значит, Луиш, у сеньора Антонио не было денежных затруднений, а напротив. По вашим словам, он ожидал притока больших денег? – переспросил меня Фидель, когда я закончил свою повесть о настоящем человеке Ливадине.

– Я не могу сказать наверняка, инспектор, – уточнил я на всякий случай. Финансист, как вы понимаете, был из меня, как из собачьего хвоста сито. – Большие прибыли требуют больших вложений. Но насколько я знаю сеньора, как вы выразились, Антонио, он не стал бы рисковать всем своим состоянием. Отнюдь. Ему скорее свойственна выжидательная позиция и крайняя осторожность в денежных делах.

– Он, стало быть, относится с бережностью к деньгам? Он их любит? – опять переспросил Фидель, и это чем-то напомнило мне ситуацию из голливудских фильмов про судебных адвокатов. Когда из свидетеля путем правильно поставленных вопросов пытаются вытянуть компромат.

– Не думаю. Бережливость, конечно, есть. Но любит сеньор Антонио скорее дело, которым занят, и сеньору Наталию, ради которой он этим делом и занят, собственно.

– Ах вот как! Что же, это многое проясняет, – мрачно ответил Фидель.

Для меня лично ничего не прояснилось, я вообще не понял, к чему были все его вопросы относительно финансовой дееспособности Тошки. И я сказал об этом прямо. Но без особенного успеха, потому что в ответ Фидель напустил еще более туману.

– Не спрашивайте меня сейчас, Луиш. Если мои подозрения справедливы, то вы о них скоро узнаете. Если они растут в бесплодной пустыне, то и ни к чему смущать вашу невинность, – изрек Фидель и стал со мной прощаться. – Ложитесь спать. И по возможности спокойно. Салазар будет поблизости. Хотя в последние дни от его присутствия вышло мало толка.

Фидель ушел, а я задумался. «Если мои подозрения справедливы…» – сказал инспектор. К чему бы это? А впрочем, не важно к чему. Главное, что у инспектора есть подозрения на Тошкин счет. И лучше исходить из их принципиального наличия, чем углубляться в суть этих подозрений.

Поэтому я не лег спать, а отправился на третий этаж к Юрасику. За последние сутки мое отношение к Талдыкину переменилось еще раз. Теперь он больше не впечатлял меня на манер фиванского страдальца Эдипа. Скорее Юрасик казался мне с недавних пор этаким библейским Лотом, после его спасения из Содома. После того как его жена превратилась в соляной столб и была им забыта на просторах усеянной пеплом и серой, горящей пустыни. И после того, как пьяный вдрызг этот Лот, злополучный племянник Авраама, очнулся на своем ложе и обнаружил рядом обеих своих дочерей, и так положил начало двум славным племенам моавитян и аммонитян. Юрасик, в отличие от греческого эпического царя, довольно легко пережил свое падение, хотя и с плачем и скрежетом зубовным, но все же пережил. В нем, выродке босяцких улиц, была какая-то первобытная, иудо-христианская крепость, позволявшая ему уповать на Бога даже наперекор злодейке судьбе. Древние данайцы и ахейцы, еще доисторические народы Греции, ничего не знали о прощении и милосердии Господнем, признавая над собой лишь власть мстящих фурий и посылающих их богов. А вот Юрасик хорошо об этом помнил. У него не только был Бог на небесах, но и хранитель из плоти и крови, утаивший его грех за собой. А хранителя, как и Бога, нужно почитать и слушаться. Так впервые я, наверное, один-единственный человек в жизни Юрасика, предстал перед ним как хозяин его судьбы, хотя не имел ничего из того, чем так гордился Талдыкин и что превыше всего ценил. Его сущность купил не мультимиллионер, и даже не за деньги, которых у меня не было, а некий комический в его, Талдыкина, глазах персонаж, обернувшийся то ли ангелом, то ли дьяволом. Но я не просил Юрасика об этом, обе роли он навязал мне сам. Я лишь делал меж ними выбор на свое усмотрение.

Итак, я постучал в дверь, и мне открыли. Номер Талдыкина, незаметно на первый взгляд, но в сущности своей неузнаваемо изменился. Будто здесь стал жить отныне другой человек. Не в смысле смены обстановки. Она как была, так и осталась принадлежностью пятизвездочного отеля «Савой». А в смысле порядка вещей, этот номер населяющих. Вы можете переделать вашу квартиру или особняк до наоборот. Вместо интерьеров в духе конструктивизма обвешать стены коврами и кавказским холодным оружием, сменить телевизор на изображения Будды, спать в гамаке и выкинуть кровать в стиле рококо на помойку. И все равно это будет та же самая ваша квартира или особняк. Потому что человек, в этом доме обитающий, остался одним и тем же.

У Юрасика все вышло по-другому. Раньше в его апартаментах царил (э-э, как бы сказать помягче?), одним словом, бардак. Трусы могли валяться на тюбике с зубной пастой, видеокамера служить подпоркой для подушки, пустые бутылки украшать собой спальное покрывало. Причем подобный бедлам начинал царить в помещении, где поселялся Юрася, минут через пять после его прибытия. И стойко держался до тех пор, пока Юрася это помещение не покидал. То есть всегда в его присутствии. Ему и в гостях ничего не стоило поставить полный стакан на дорогой рояль и расплескать по его бесценной лаковой поверхности вульгарное пиво. А что такого? Вещи для нас, а не мы для вещей! – справедливо полагал Талдыкин, но иногда по невежеству перегибал палку.

А тут я попал словно в будуар старой английской девы. Даже повседневная обувь Юраси, все эти бесконечные кроссовки, шлепанцы и тапки теперь стояли по ранжиру, как их выстроила горничная, и строй их не был разрушен ураганом.

– Не спишь, Юрий Петрович? – спросил я на всякий случай еще в дверях, хотя было ясно – Талдыкин не ложился и ложиться не собирался.

– Не сплю, – покорно ответил мне Юрася и без словесного приглашения впустил в свой номер. Будто ждал меня заранее. Хотя, кто знает? Может, действительно ждал.

Мы немного посидели, поговорили ни о чем. Юрася угостил меня джином с тоником. Теперь алкогольная стихия накатывала на него периодически, а в одиночку Талдыкин вообще пить отныне избегал. Труп Олеси вовсе не стоял между нами, не сидел и не лежал, он висел теперь исключительно на моей шее, и Юрасик только послушно следовал указаниям. Скажут – пойдет в полицию и признается, решат иначе – погорюет на развалинах своей совести и забудет. Раз я не считал нужным возвращаться к страшному вопросу, то и Юрасик обходил его стороной. Но у меня были теперь свои права на Талдыкина, и одним из них я и хотел воспользоваться. Через полчаса пустейшей болтовни я наконец свернул на нужную дорожку. Талдыкин как раз пустился в рассуждения о местных островных женщинах, чьи недостатки он ясно видел в их некоторой недоступности его собственным заигрываниям.