– Хочу купаться! – Вот так. Ведь прекрасно знала: кроме меня никто ей компанию не составит. Чтобы Тошка или Юрасик, умяв целого слона на двоих, отправились плескаться после обеда – дело невозможное. А я всегда пожалуйста.

– Конечно, пошли. – Я несколько недоумевал: зачем? Да еще таким тоном.

И я потащился следом за ней к пирсу и дальше, до самого спуска в океан. Талдыкин и Антон залегли на матрасы и, кажется, собрались вздремнуть. Небо сегодня слегка затянуло кочующими тучками, дул прохладный ветерок, и пляжный народец не спешил разбредаться по номерам для оздоровляющего сна. Бриз над морем, правда, нагнал короткую и злую волну, но так было даже интересней, чем купаться в мертвый штиль.

Мы нырнули. Я из вежливости плыл рядом, хотя всегда любил загребать на скорость, а Наташа признавала только медленный лягушачий стиль. Так мы добрались до выступающего небольшого мыса, ограничивающего наш пляж с восточной стороны, где можно было передохнуть, встав на виднеющиеся под водой черные, скользкие камни.

– Это ты все подстроил? – Наташа обернулась ко мне, слова ее прозвучали не то чтобы резко, но в неприятной интонации.

– Что «все»? – насколько мог беспечно ответил я.

– Леша, зачем ты это делаешь? Чтобы поквитаться со мной? – проигнорировала Наташа мой встречный вопрос. Словно не сочла нужным объясняться на моих условиях.

– Господи, помилуй! Что ты плетешь? Я – и вдруг поквитаться с тобой! – Волна, ударившись о камень, обдала меня всего с головой пеной, и пришлось некоторое время отфыркиваться. Но тему я не потерял. – Ты моя единственная, светлая надежда в этой жизни. Можешь тушить об меня окурки, я и тогда не пикну ни полслова.

– Почему Талдыкин забрал ожерелье? Ведь он не собирался! Почему ты позволил ему этот дурацкий фарс в нашем присутствии? Я же видела, ты нарочно затащил нас с Тошкой в бар!

– Наташа, ты очень ошибаешься. Никто никого не тащил. Мы каждый божий день ходим в бар, в этот или в другой – на пляже. Пятьдесят на пятьдесят, сегодня выпало так. И как я могу что-то позволить или не позволить Талдыкину? Кто я для него такой? – задал я вполне резонный вопрос.

– Не знаю. Он тебя слушается, как проповедник Гласа Божьего. Или как дезертир военного прокурора, так точнее. Не понимаю, откуда тебе удалось заполучить на него такое влияние, но я вижу то, что я вижу. Последние несколько дней Талдыкин и рта не раскрывает без твоего одобрения, и даже не пьет без тебя. Будто ждет от тебя, Леша, наследства в миллион.

– Ну откуда у меня миллион, сама подумай? И что хорошего Талдыкин может от меня ждать? – нервно рассмеялся я. Ненужный был этот разговор, но что поделаешь.

– А я и не говорю, что он ждет хорошего. Потому что хорошее ждут радостно. А Юрасик сам на себя не похож, будто его подменили.

Тут я не мог с ней не согласиться. Я уже упоминал раньше, что Талдыкина постигли сильные перемены, и Наташа, конечно же, не могла этого не заметить. Не только вдруг нашедший на Юрасю стих аккуратности, но и кое-что еще перевернулось в его сущности. Он в какой-то роковой для себя момент перестал быть матерым серым волком, а скорее теперь напоминал Маугли в индийских джунглях. Маугли, уже изгнанного из стаи и позабывшего прежний язык, и в немом изумлении отныне взирающего на родной лес, который в одночасье стал загадочным и смертельно опасным. И в этом лесу ему, конечно, очень нужен был проводник, так что я добровольно состоял при нем в сомнительной роли души поэта Вергилия при его коллеге Данте.

– А что ты хочешь? Его девушка погибла, корыстная жена устроила капкан. Любой бы на его месте расстроился, – ответил я необязательными, стерильными фразами.

– Еще и Олеся, – ни с того ни с сего напомнила Наташа.

– Олеся тут при чем? – Только мне не хватало ее догадок по этому поводу.

– Все-таки они дружили немного. Неприятно, наверное, когда ты гуляешь за бутылкой и после вдруг узнаешь, что по соседству твой знакомый как раз в это время покончил с собой.

– Да, неприятно, разумеется. И Олесю очень жаль. Но это ведь не повод поверить в наступление конца света. – Если Наташе угодно поминать Крапивницкую в этом смысле, что же, я не против.

– Ты, кстати, тоже гулял в ту ночь с Талдыкиным. А с тебя как с гуся вода. – Она сказала это столь обычно без всякого выражения, что мне стало не по себе.

– Наташа, ты меня в чем-то хочешь обвинить? Но я не ясновидящий и не умею зреть сквозь стены. Мне жаль Олесю, я уже сказал тебе, – мне поневоле пришлось говорить куда жестче, чем я того хотел, – но каждый волен в своей жизни сам. И сам решает, как с ней, с этой жизнью, поступить. Не хватало еще, чтобы ты подумала, будто я подбивал Олесю на самоубийство!

– Нет, конечно. Я так не думаю. Но, пожалуйста, не делай больше ничего! – И тут она зарыдала. Именно так, зарыдала, без слез и всхлипов, заревела будто умирающее животное. (Сказать, что со мной приключился легкий паралич от неожиданности, значит сильно преуменьшить мои чувства.) – Ты не понимаешь! Не понимаешь, а будет беда!

– Погоди, не надо, не надо так… – Я растерялся и принялся ее утешать, одной рукой взял за плечо, другой погладил по мокрым волосам. И конечно, соскользнул с дурацкого камня, ушел с головой под воду. А когда вынырнул и отдышался, она только посмотрела на меня с бессловесной мольбой. Не очень долго.