– Еще чего. Ты скажи, что нужно сделать, а уж Талдыкин все исполнит в точности. – Юрасик назвал себя в третьем лице, что было в общем-то показательно. Как будто он разделял себя на две части, и одна из них должна была подвергнуться испытанию, а вторая – дожидаться приза за послушание.

– Теперь, Юрий Петрович, наступило тебе самое подходящее время для покаяния, – с суровой назидательностью сказал я. – И не перебивай, а то второй раз повторять не буду.

И я, не торопясь, чтобы вышло подоходчивей, изложил Талдыкину, что потребую от него на следующий день. Как я и ожидал, Юрасик слегка заартачился:

– Да ты что, Лексей Львович, кипеш выйдет, не приведи бог какой! Меня же Ливадин съест вместе с какашками! А я терпеть не стану, пока он меня жрать начнет, дам в морду!

– Ты же сам говорил, что за такую женщину подраться не грех? Или струсил? – подначил я нарочно Талдыкина.

– Еще чего! Так… выходит, ты, Лексей Львович, вовсе не требуешь, чтобы я барана на бойне изображал? Тогда, может, другое дело.

– Конечно, не требую. Да и какой из тебя баран? Ты, Юрий Петрович, должен вести себя, как прегордый орел. – Тут я заметил, что Талдыкин приосанился. – Это испытание не унижением, а искупление посредством правды. Мы с тобой перед миром солгали в страшном деле, теперь нужно в деле ином открыть всю истину. И не убояться. Конечно, в тюрьму за такое открытие не упекут, но подраться, возможно, что и придется. Только это далеко не все.

– А что же еще? – с готовностью ответил Юрасик, как бы наперед соглашаясь на любое мое предложение. Теперь ему море было по коленки.

– Забыли мы с тобой об одном важном обстоятельстве, и плохо это, что забыли. Про Вику сейчас не хочу говорить, это твое дело – личное, отцовское. А вот компаньон твой, а мой лучший друг, убит. А нам с тобой вроде и безразлично это.

– Брось, Лексей Львович, я за Никитку кому хочешь пасть порву. Только кому рвать, не знаю? – И Юрасик вопросительно посмотрел на меня. Он ждал, по крайней мере, чуда, никак не меньше.

– Пойми правильно, Юрий Петрович, я все же не святой и в мыслях у людей не читаю. Но подсказать могу, чтоб нам с тобой кое-что проверить.

И я объяснил Талдыкину, что еще ему нужно будет сказать и сделать. Юрасик удивился, впрочем не сильно, согласно закивал:

– Исполню в лучшем виде, не сомневайся. Вот же падла! Как я раньше не сварил, а?

– Ничего еще не ясно, это только мои подозрения. А чтобы они стали реальностью, ты, Юрий Петрович, должен проявить чудеса выдержки и интуиции. Тут все твое орлиное чутье потребуется, чтобы слово вовремя сказать. Не раньше и не позже. Ты понимаешь?

– Чего не понять. Как знакомый следователь говаривал, чтоб вопросом оглушить подозреваемого. Знаем, плавали. Я эти приемчики опробовал не понаслышке. На своей шее.

– Верю, – охотно согласился я. Кому же знать, как не Талдыкину? – Вот и исполни на высшем уровне. Действие состоится завтрашним вечером, за ужином, но до того как сядем за стол. И по моему сигналу. Я скажу: «Что это на тебе, Юрий Петрович, лица нет? Случилось чего?» И это станет поводом, чтобы начать. Только не забудь, ожерелье возьми из сейфа заранее, и чтобы никто тебя при этом не видел.

На том мы с Юрасиком и порешили. Я заставил его пару раз повторить порядок действий, посоветовал держать нос по ветру, что бы ни случилось. А на прощание сказал:

– Вот увидишь, Юрий Петрович, после этого ты станешь совсем другим, чистым и новым человеком. С чем тебя заранее и поздравляю.

Фиделя я предупредил еще раньше по телефону. Он снова попросил меня об осторожности и пообещал, что приедет в отель загодя. А Салазара направит к нам с утра. Я тут же отговорил его снова мучить своего беднягу помощника, у которого при слове «Савой» начинались преждевременная болезнь Паркинсона и великая чесотка. Все равно нас не будет дома. Фидель чуть было не запретил сгоряча всю нашу поездку в целом, и я еле-еле его убедил, что знаю лучше, как довести наше с ним дело до нужной кондиции.

В общем, в десять часов утра мы отъехали со двора, то есть наш наемный экипаж – «Мерседес», на который не поскупился Тошка, отчалил от парадного подъезда отеля «Савой».

Я не могу сказать, что поездка наша началась в непринужденной обстановке. Это значило бы сильно преувеличить истинное положение дел. Но и ссорой в воздухе пока не пахло. Словно после упорных и продолжительных боев враждующие стороны объявили временное перемирие, чтобы похоронить павших и перевязать раненых. Только в нашем случае военные действия еще даже не начинались. Мы ехали следующим образом: впереди за рулем Тошка, рядом с ним пристроил толстое пузико Юрасик, позади я и Наташа. Талдыкин сам вызвался сесть рядом с Ливадиным, наверное, таким образом, он воодушевлял себя на предстоящую ему неслыханную храбрость. Хотя никто из нас по пути не разговаривал, но это скорее от сонного состояния некоторого нервного расслабления, а Ливадин за рулем вообще никогда не отвлекался на посторонние предметы.

На горе было ветрено и пасмурно, зато вид открывался захватывающе прекрасный. Впрочем, оценить красоту здешней природы могли разве я да Наташа. Оттого, что Антон в силу своей прагматичности был в принципе к ландшафтам равнодушен, к тому же красоты ему вполне хватало в лице собственной жены. Ну а Талдыкин вообще в пейзажных прелестях ничего не понимал, если, конечно, к ним не прилагался мангал с шашлыками. Однако я все же указал Юрасику на великолепную панораму и предложил ощутить восторг бытия. Юрасик послушно тут же стал ощущать. Закрутил башкой во все стороны и принялся с силой нюхать воздух в полную грудь, как лошадь, только что пущенная на выпас из конюшен. А потом, видимо, от полноты чувств, закричал во всю мочь: