И всё же — о чем бы ни мечталось, какие просторы ни открывал перед ним начинающийся день, — всегда неразлучно оставалось с ним простое ласковое слово: Люба.

Однажды, вскоре после возвращения Прасковьи Даниловны из Моторивки, Тимош заговорил о том, что пора проведать тетку Лукерью, надо, мол, совесть иметь:

— Люди приняли, приютили, а мы даже и не поблагодарили, — Он крепко ухватился за эту мысль, — Пойду, проведаю, мама.

— Да что ж, пожалуй, — нерешительно отозвалась Прасковья Даниловна и в голосе ее скользнула непонятная тревога.

Появившись в подвале тетки Лукерьи, Тимош первым долгом спросил:

— Любы не было?

— Нет, ни сама не приезжала, ни писем не присылала.

— Не говорила, куда уехала?

— Нет, ничего не сказывала.

— Значит, ничего не знаете? — Тимош, опираясь на костылек, прошелся из угла в угол, осматривая подвал, гулкий, длинный, каменный. Остановился у подъемника, постучал костыльком по дверце:

— Молчат?

— А ты не стучи зря, — нахмурилась Лукерья и, подойдя поближе, тихо прибавила:

— Напрасно ты их вспугнул тогда!

«Значит, всё было, — подумал Тимош, — и ночной разговор, и каменное слово «плацдарм», и Панифатов..»

— Разве они не знают про этот подъемник?

— Должно, не знают. При старых господах строился. В верхних покоях и стена обоями заклеена.

— Вот о чем вас попрошу, — предупредил Лукерью Тимош, — если у коменданта снова собираться начнут, сообщите в Совет, товарищу Павлу.

Тимош решил не говорить дома, что расспрашивал Лукерью о Любе, но когда вошел в хату и увидел спокойную, уверенную в каждом своем движении Прасковью Даниловну, не стерпел:

— Я про Любу узнавал…

Прасковья Даниловна словно и не слышала.

— А без тебя Катя заходила. Сказала, завтра придет…

Тимош продолжал свое:

— Если бы вы, мама, тогда в Моторивке хоть словечком обмолвились, Люба не уехала б…

Прасковья Даниловна отложила работу, бросила на младшенького быстрый взгляд. Тимош подошел к ней и тихо, без укора, просто, как о чем-то очевидном, проговорил:

— Разбили вы мою жизнь, мама!

Прасковья Даниловна постояла немного, растерянно поглядывая на младшенького, потом вдруг опустилась на стул и заплакала.

Чаще других заходил проведать Тимоша Коваль, уверял, что забежал на минутку, а просиживал часы, всегда находились неотложные важные вопросы. Особенно трудно было расставаться:

— Ну, я пойду, — говорил Антон, не поднимаясь со стула, и тут же затевал горячий спор. Потом, стоя уже в дверях: — Ну, я пошел, — и продолжал спорить.

Однажды, как раз между этими «ну, я пошел», Тимош воскликнул:

— А как же твой пулемет, Антоша?

— Какой пулемет? — недоумевающе переспросил Коваль.

— А, помнишь, я был у вас на ученье, в городском саду. Ты пулемет изучал. Кажется, вторым номером был зачислен.

— Э, пулемет, — ухмыльнулся Коваль, — мы уже орудие изучаем. Трехдюймовку.

— Да где же достали? Ни в одной дружине орудия не было.

— Не было и нету, — невозмутимо отозвался Коваль, — мы по словесности изучаем. Командир нам рассказывает, а мы повторяем. Скоро на тяжелые и осадные орудия перейдем.

— Чудной ты, Антошка, если не паровой молот, так тяжелые орудия. Непременно себе подходящее дело подберешь.

— Кто-то ж должен.

Он никогда не отказывался ни от чего, руководствуясь во всем коротким: «Кто-то ж должен».

Приходил он к Тимошу всегда один, вечно возникали секретные соображения, политические решения, если не по заводу, так по отряду.

Антон, видимо, считал, что имеет преимущественное право на Тимоша и был очень удивлен, когда застал у него Катю. Весь вечер просидел он насупясь, изредка роняя скупые слова — очевидно, Катя мешала важному политическому разговору.

Однако, едва она собралась домой, Коваль натянул на голову картуз:

— Ну, я пошел, — и на этот раз, не откладывая, выполнил свое намерение.

Он давно уже перекочевал на «фатерку» в город, навещал деревню лишь по праздникам, отправляясь за «картоплей» и хлебом, припасенным за лето. Но все деревенские вопросы неизменно близко касались его, он всегда знал, как ушли под снег озимые или как взошла пшеница, где собираются землю делить, до какого дня зимы хватило хлеба.

Одним словом, пуповина, связывающая его с землей, не была еще перерезана.

Это не мешало Антону позаботиться о городском виде. Вообще с ним творились удивительные перемены — оставил в деревне отцовские чоботы и появился в городе в солдатских башмаках с белыми лосевыми сыромятными завязками; старательно начищал башмаки ваксой и полировал их щеткой по несколько раз в день, зашнуровывал и перешнуровывал поминутно: