— Мы к тебе, товарищ Растяжной, по делу, — сразу приступил Павел, — от имени Совета депутатов. Разговор по душам. В общем, плохи твои дела, товарищ Растяжной.

— Да вы что, товарищи, — оглядывался по сторонам Растяжной, — шутить собрались?

— Какие там шутки. Имя, отчество?

— Дмитрий… — безотчетно пробормотал Растяжной и в глазах его появилась собачья растерянность, — Митрий Тимофеевич, — повторил Растяжной, переводя взгляд с Павла на дружинников.

— Слышал, наверно, Дмитрий Тимофеевич, — приблизился к нему Павел, — сообщили нам — дела черные в Ольшанке творятся. У тебя там родичи?

— Никаких родичей, товарищ начальник. Кума да свояченица. Это верно.

— Так вот, говорят, своротили они там рельсы под Черным лесом. Не знаю уж кто — кума или свояченица. Пять вагонов в щепки, остальные вверх колесами. Солдатики фронтовые погибли, женки, дети малы.

Растяжной не успел и дух перевести, Тарас Игнатович выступил вперед:

— Был в Ольшанке перед пасхой?

— Да, что вы, товарищи, братья дорогие…

— Ты прямо говори, по-хорошему.

Растяжной блудливо поглядывал на Павла и дружинников, без труда угадав в них людей, судящих на месте преступления.

— Не был я, понимаете, не был, — закричал он и схватился за ворот рубахи.

— Коваль видел тебя в Ольшанке, — оборвал Тарас Игнатович. Всё добродушие исчезло с его лица, губы так плотно стиснулись, что кровь от них отлила.

— Врет! — рванул ворот Растяжной. — Брешет, собака. Не был я, товарищи, всё врет проклятый…

Павел хотел что-то спросить, но Тарас Игнатович чуть заметным движением остановил его:

— А чего ж ты так горячо отпираешься? Разве Ольшанка уж такое гнилое место, что порядочному человеку и пути туда заказаны? Село, как село. Хорошее село. И люди там всё больше хорошие. Чего же ты отрекаешься? Чего испугался, Растяжной?

— Так вы ж… так я… — запутался Растяжной, замотал головой, точно спасаясь от петли, — не знаю, товарищи…

— Выходит, знаешь, если испугался, — холодно заключил Кудь.

Павел обратился к Антону:

— Видел его в Ольшанке?

— Видел, товарищ Павел. Я ему и кожух дегтем перекрестил.

— Брешешь, всё брешешь. Не был я, — затрясся Растяжной.

— Правду говори, Митрий, — посоветовал Ткач — лицо его становилось все более жестким.

— Христом богом клянусь, не был.

— А слышал, что человек сказал?

— Врет, говорю.

— А зачем кожух бензином смывал? — подскочил Коваль.

— Ну, кожух был, а меня не было.

— Значит, кожух был, — подхватил Павел, — вот, товарищи, дела — кожух по Ольшанкам без хозяина гуляет, Ну, признавайся, кого кожухом снабжал? Прямо говори. Не скажешь — люди скажут, хуже будет.

Растяжной сразу обмяк, обабился, плечи еще больше обвисли, руки затряслись:

— Механик просил.

— Какой механик?

— Да наш, из снарядного — «Запела родная». Он к ночи в Ольшанку собирался, а ночи еще свежие, да главное — не хотел в деревне в городской одежонке показываться. Теперь там к городским не больно… Ну и попросил кожушок на время. Погода, говорит, свежая.

— Не погода свежая, а дело мокрое, — перебил Павел, — не хотел свое чистенькое городское пальтишко пачкать.

— Не знаю, товарищи дорогие, а только просил. Это я верно говорю. Не мог я ему отказать, дело у нас общее.

— Какое дело? — подступил Павел. Растяжной метнулся, как затравленный зверь, но было уже поздно.

— Говори!

— Да обыкновенное, не думайте, мастерскую затеяли «Кувалдин и товарищи». Механик обещался нам во всем помочь. Сперва в Ольшанке, а там и в город — свой заводишко завертеть. Ничего другого мы и не думали, только свой заводишко.

— Вот, Растяжной, до чего тебя твои дела довели, — назидательно проговорил Павел. Тарас Игнатович бросил на него быстрый предупреждающий взгляд, однако Павел не заметил этого взгляда, — выходит, механик ваш совсем не той механикой в Ольшанке занимался.

Батько снова неодобрительно покосился на Павла, но тот продолжал:

— Кулаков собирал, оружие добывал, с юнкерами снюхался, а ты следом за ним, рабочий человек.

— Крест святой, товарищи дорогие, — молил Растяжной, — кого хотите спросите.

— А вот и спросим. И нам каждый скажет: «Растяжной — первая шкура, против всех товарищей идет, в цехе чужой человек, только и знает орет: «до победного»».

— Орал, правильно говорите — орал, — колотил себя в грудь Митька, — что было, то было. И мастерские хотел в Ольшанке завертеть: «Растяжной и товарищи».

— То говорил «Кувалдин», а теперь уже «Растяжной».

— Ну, это всё равно. Что было, то было, а рельс не крутил.

— Ну, хорошо. Ступай, Растяжной. Только помни, проболтаешься про наш разговор, не обижайся, — отпустил Митьку Павел — у него не было ни оснований, ни права задерживать Растяжного. Семейный цеховой разговор закончился, а для иного не пришло еще время.