Шрифт:
— Да нет, мама, так просто. Разговор, — поспешил успокоить мать Иван.
— Хорош разговор — мальчишка мимо меня пролетел и не глянул.
— Ну, ты знаешь его, больно горячий.
Прасковья Даниловна зашла в хату, пытливо уставилась на старика.
— Теперь вижу, зачем меня спровадили, — разговоры заводить понадобилось.
— Значит, понадобилось, коли завели.
— Сердце болит на вас глядеть.
— Да ничего нет, мама, — продолжал успокаивать Иван, — просто так — насчет одной девицы поспорили.
— Девицы? — облегченно вздохнула Прасковья Даниловна, — а я думала, опять политика.
— Ну, что вы, мама, — политика. У нас дело обыкновенное, молодое, парубоцкое. Понравилась ему одна барышня. Только никак не может определить масть. Он говорит чернявая, а я говорю — рыжая. Он на своем, а я на своем. И пошел спор. Да вы не бойтесь, Тимошка скоро прибежит, знаете его: вспыхнет, загорится…
— Эх, — махнул рукой старик, — брось Иван. Видишь на ней лица нет!
— А я и говорю: зачем тревожиться, сейчас вернется.
Но в эту ночь Тимош не вернулся.
До утра перебыли, чуть свет Иван отправился разыскивать парня.
Он ни на минуту не сомневался в чистоте младшенького, но его смутило молчание, непонятное упорство Тимошки.
«Судебный следователь? — пытался разобраться в случившемся Иван, — ну, что ж — пробирался ж Тимош в генеральский сад, чтобы повидать девчонку. Мог и к следователю забраться. Дело такое. Но почему молчит? Неужели не отдает себе отчета, не понимает, что означают разговоры и осуждение людей? Почему молчит, когда завод опутала провокация, когда продали сходку, пришлось отложить стачку, когда приходится проверять каждого!»
Иван опасался, что младшенький мог по молодости, неопытности и горячности попасть в плохую компанию, мог разболтать о важных делах, а разболтав, испугаться, затаиться и этим самым покрыть лихих людей. Ко всему прибавилось еще опасение за судьбу парня.
Обошел Иван всех знакомых и родичей, всех людей заводских и соседских — нигде нет Тимошки.
Уже к вечеру вспомнил о студентах на Ивановке — в первый день приезда посылал к ним Тимошку с поручением.
«Может, у студентов прячется!»
Но и там Тимоша не оказалось.
12
Ни на другой день, ни на следующий день Тимош не явился. Иван старался как мог успокоить Прасковью Даниловну, но она и слушать ничего не хотела.
— Скрываете от меня. Накормить, постирать — мать нужна. А что важное — и без нее обойдется.
Тарас Игнатович пытался ее урезонить: нечего, мол, напрасно тужить, погорячились малость, обойдется. Но Прасковья Даниловна расходилась уже вовсю.
— И ты тоже хорош. На людях, куда там — Александр Македонский. А дома не можешь мальчишке ладу дать.
— Пусть не шляется, где не надо!
— Шляется! Ну, был, наверно, у девчонки. Где ему еще быть? Да они так за ним и гоняются. Вон посмотри, в скрыне целый коробок писем и записочек накопила — все соседские девчонки пишут: «Мальчик, вы меня не знаете, а я вас знаю», «Мальчик, выходите на левадку, когда луна выйдет», «Мальчик, я буду в городском саду гулять. У меня розочка приколотая». Это ж ему пятнадцати не было. Хиба ж он виноват, что чернявый!
Тарас Игнатович заикнулся было насчет старшего судебного следователя, но Прасковья Даниловна и слушать не стала:
— Теперь где хотите ищите, а мне, чтобы Тимошка тут был! — она указала на привычное место младшенького за столом.
— Да я уж кругом расспрашивал, — оправдывался Иван.
— У студентов был?
— Был. Ничего не знают.
— Значит не у тех был. Тут другой есть — лохматый. К учителю повадился. Ты у него расспроси. Лохматые, они шустрые, всё знают.
— Михайлов, что ли?
— Вот, вот, Мишка. Ты у него спроси.
— Да неохота, мама, с такими дело иметь. Душа не лежит.
— А зачем при себе держите таких, если душа не лежит? Зачем завели такого?
— Никто его не заводил. Сам завелся — от сырости.
— Сырость развели, а Тимошка поотвечал! Чтобы без Тимошки домой не являлся!
Иван нехотя отправился на поиски, но Тимошки в тот день не нашел.
Нашла младшенького Прасковья Даниловна, — где и при каких обстоятельствах, невозможно было допытаться. Вернулись домой в обычный час, — сидит Прасковья за столом, а Тимошка рядом, как бывало хлопчиком на маленькой скамеечке, заглядывает ей в лицо.
— Он бил ее, мама! В грудь, по глазам… А я видел это.