И вдруг над луками пронесся знакомый звон. Далеко внизу и от этого маленький, вросший в землю, старик мерно водил рукой вдоль сверкающего жала косы, а серебряный звон плыл высоко над ним, разливаясь по долине.

Тимош увидел вдруг Матрену Даниловну — шла она от криницы, горбясь под ведрами, вернулась уже с огородов в хату, к печи, спешила приготовить обед для гостя.

Тимош глянул вниз — девяносто две ступеньки в глине величиной с пяту, долгий путь! Скатился по склону, пользуясь способом Глечиков. Снял с коромысла вёдра, пошел впереди раскачиваясь, с трудом перебирая чоботами со ступеньки на ступеньку. Тетка Мотря за ним, маленькая, сухонькая, смущенная неожиданной помощью, растерянно подняла руки, сложила на груди, под платком. Широкая, когда-то в аккурат по телу, а теперь разметавшаяся кофта, лопотала на ветру, и она вся легонькая, внезапно освобожденная от тяжести, поднималась по ступеням, как душа праведная на небо.

Покачивались мерно цыбарки, поскрипывали железные ручки — снова, как на заводе, начинал Тимош жизнь попыхачем.

Перебрались через перелаз, вошли во двор со стороны огородов, видят — сидит Наталка на крылечке, в зеркальце смотрится.

Тимош поставил цыбарки посреди двора, бросил коротко тетке:

— Не трогайте!

— Ну, вот что: не хочешь чтобы разбил эту клятую стекляшку об каменюку, — спрячь и забудь, где спрятала.

— Ну, ты смотри, выискался!

Однако зеркальце спрятала и ведра подхватила.

Тимош пошел под повитку, озабочено осматривал хозяйство. Матрена Гавриловна следом за ним, руки всё еще под платком на груди сложены.

— Непривычный ты до крестьянства, — ласково и тревожно поглядывает на племянника.

— Ой, тетя, на заводе я тоже был непривычный.

— И то правда, — вздыхает Матрена Даниловна, — и за плуг не так берешься, и косу не так держишь, и в борозде плуг не удержишь, может, и засмеяли б тебя, да смеяться некому!

Прошла неделя, другая, не владел еще Тимош хозяйством, но в землю уже научился смотреть, идет — головы не подымет, согнули тяжелые думы. Нет времени на холмы чудесные глянуть, на сады райские.

Миновала еще неделя и как-то к вечеру, покончив с хозяйскими делами, вышел на улицу, сам того не замечая, побрел дорогой, которой впервые пришел в Моторивку. Миновал последние хаты, вышел на околицу, взобрался на курган: всё кругом на десяток верст раскинулось перед ним. Выглядывал, не задымят ли трубы за холмами, прислушивался, не донесутся ли фабричные гудки.

«Нет, мы люди заводские», — подумал Тимош.

С этого часа он стал тревожиться, почему не приезжает Прасковья Даниловна, почему ничего не слышно из дому, неужели забыли о нем цеховые товарищи?

Заново перебирал в уме все события последних дней, а за ними и всю жизнь свою недолгую; за что ни возьмется, а в голове свое: завод, товарищи, дела рабочие.

Пробьет вечерний колокол, так уж на дорогу и смотрит, не приехал ли кто из города.

Понемногу знакомился с соседними дворами. Кругом руки нужны — там покос, там сено свезти. Начинал косить у себя на задворках, чтоб люди не видели. Проведет косой — то за пенек зацепит, то в землю угодит. Тетка Мотря бегает кругом, только руками всплескивает;

— Ты хоть ноги не порежь, чтоб тебя! Прасковья меня со свету сживет.

Пришло время и себе сено свозить, не всё ж людям. Отправились они с Матреной Даниловной конячку у соседей просить; идут, улица большая, соседей много, из хаты в хату переходят, кланяются, никто на просьбу не откликается. Пока Тимошка людям возил, все хвалили, благодарили, кланялись, кругом был нужен. А теперь у каждого сено во дворе. Никто не отказывает, но никто и конячки не дает. Тому в город, тому на станцию, у того еще с прошлого года пшеница осталась, надо на мельницу. Тот на ярмарку собирается.

Добрались до рощи, стоит последняя хата, крыльцо с причудливыми резными колоннами покосилось; грозные драконы с когтистыми лапами побурели, у одного хвост отвалился: резные наличники почернели, завитушки обломились, но и сейчас видно: была когда-то хата исправная, умелый хозяин строил. И ворота хоть развалились, а должно быть ладно строились, не так как у прочих, — пара досок наперекрест, проволокой к столбам подвязаны, — а на добрых массивных петлях, под железной крышей.

— Слушай, зайди ты, — говорит тетка Мотря Тимошу, — а я домой поверну. Не могу уже людям в глаза смотреть.

— А чья это хата? — спросил Тимош, и голос его неизвестно почему дрогнул.

— Парфилы Мотора, — не сразу отозвалась Матрена Даниловна и отвернулась.

Тимош вошел во двор — никого. Окликнул — не отозвались, постучал — не откликнулись. Приоткрыл дверь, позвал хозяев, вошел в сенцы. Что-то зашуршало сухими листьями, посыпались подсолнечные семена, с печки спрыгнула девчонка, — взметнула юбкой, засверкала испуганными глазами, пронеслась мимо, играя упругими грудями, и вскоре далеко на огородах зазвенел ее тревожный голос: