— Перехватили парня на дороге, — решил он, а жене сказал, что Тимошка заночевал у товарища.

Но младшенький явился здоровым и невредимым.

— Где был?

Тимош не хотел говорить неправду, но и правду не мог сказать.

— Не удалось на завод пробиться, патрули.

— Где там патрули? — вмешался в разговор Иван, — до самого завода дошел, тебя искал — никаких патрулей не видал.

— Я другой дорогой шел, через Большой бульвар.

— Понесло тебя через бульвар. Дорогу забыл, что ли?

— Сам не знаю, — пробормотал Тимош, — наверное задумался, — достал из-за пазухи листовки, не глядя на Тараса Игнатовича, положил на стол.

— Задумался! — начал было Ткач и вдруг увидел листовки, — это что ж такое? Оробел? Так говори прямо.

— Сказал уже — патрули гналась.

Тимош в сущности говорил правду, почти правду и это «почти» сразу почуял старик:

— Иван, забери листовки, — только и сказал он.

С тяжелым сердцем отправился Тимош на завод; нелегко было ему среди своих людей.

Хотя Кудь по-прежнему был с ним внимателен и приветлив, но поручений больше не давал. Дома никто не вспоминал о злополучной ночи, но у Ткача появилась новая поговорка:

— Переулочки до добра не доведут!

И то настороженное, что угадывал Тимош в отношении окружающих, угнетало его.

Наконец, всё выплеснулось наружу, раскрылось.

Как-то вернувшись домой, Тимош не застал Прасковьи Даниловны — впервые она не встречала его, не хлопотала у стола. Тарас Игнатович сидел в своем углу с газетой в руках, негорбящийся, строгий, с таким видом, точно перед ним была не газета, а свод законов. Иван, такой же прямой и суровый, расположился против него за столом. Оба молчали, словно чего-то дожидаясь, — быть может возвращения Тимоша.

Наружная дверь была не заперта, и когда Тимош неожиданно появился в хате, старик вздрогнул. Поверх газеты взглянул на парня и снова погрузился в чтение.

Первым нарушил молчание Иван.

— Тимошка, что я хотел спросить: где ты был в тот вечер… Ну, в ту ночь, помнишь?

Тимош удивленно посмотрел на брата.

— Домой ты под утро вернулся. А ночью где был?

— Говорили уже про это.

— Говорили да не договорили, — отшвырнул газету Тарас Игнатович.

— Погоди, отец, — остановил старика Иван, — давай по уговору; мирно-ладно, всё по порядку. Рассказывай, Тимошка.

— Да о чем рассказывать? — вспыхнул Тимош.

— Обо всем. Сам понимаешь, если уж спросили, значит, есть о чем спрашивать.

— Это что, допрос?

— Допрос — не допрос, а спрос будет. Сейчас с каждого спрос, а ты не лучше других. Для всех один закон.

— Не захочешь по-семейному разговор вести, — снова вмешался старик, — на людях спросим.

— Пытайте, где хотите. Ничего не знаю. Всё, что дела касалось, сразу сказал. А что меня касается — до того никому дела нет!

— Выходит, что есть, — измерил взглядом младшенького Иван, — ты вот не хочешь говорить, зато люди говорят. И знаешь, что говорят? Уверяют некоторые, что видели тебя в ту ночь.

— Неправда! Врут всё, — закричал Тимош, — всё врут.

— А ты почем знаешь, врут или не врут? Я же еще ничего не сказал.

— Что вам надо от меня? Чего пристали? Кто набрехал, у тех и спрашивайте.

— А ты не кипятись. Кипятиться потом станешь, времени хватит. Ты выслушай спокойно, внимательно. Есть, что послушать. Уверяют, что ты у судебного следователя был в ту ночь. Видели, как выходил от него — от следователя по особо важным делам.

— Ну, выходил, ну и что? Никого не касается.

— А вот и касается. Когда рабочий человек по ночам судебных следователей посещает, особенно с прокламациями за пазухой, так это даже очень всех касается. Послушай, что люди на заводе говорят, тогда и поймешь, касается или не касается.

Что-то сдавило горло Тимоша, еще мгновение и он потеряет власть над собой. Что он мог им ответить? Он не мог сказать, что был не у следователя, а у Мишеньки, у любезной Фенечки. Не мог рассказать о том, что произошло в переулке.

— Молчишь? — подошел к нему Иван.

Старик отстранил сына.

— Ты что, думаешь отвертеться?

Тимош отступил к стенке, не произнося ни слова.

— Слышишь! — ударил кулаком по столу Тарас Игнатович.

Тимош в упор посмотрел на приемного отца — взгляд младшенького испугал старика. Ткач очнулся, но было уже поздно. Тимош отступил еще, метнулся в сторону и кинулся прочь из хаты.

— Тимошка! — крикнул вдогонку Иван, — Тимка, Тимош! — выскочил он на крыльцо. — Тима-а!

— Что тут такое? Что без меня натворили? — встревоженно допытывалась Прасковья Даниловна, входя во двор. Она сразу зачуяла неладное. — Опять раздоры завели?