Когда кто-нибудь начинал говорить, то сейчас же около него собирались слушатели, и прохожие даже перебегали с другой стороны улицы, чтобы услышать, о чём говорят.

— В чём дело-то? — раздавались нетерпеливые голоса.

— В том, что рабочих травят на фабриках. Говорят, сто человек померло.

— Это всё и х н е е дело. Там бьют, а тут травят.

— Продали нас со всеми потрохами…

На углу Лубянской площади толпа разбирала у мальчишек с лихорадочной поспешностью газеты. Стали раздаваться возмущённые голоса:

— Какого же чёрта! Тут ничего нет. Всё только про Константинополь и проливы… И вот ещё: отошли на заранее заготовленные позиции.

— Теперь пойдут отходить до самой Москвы…

— Это тоже заранее заготовленная позиция?

— Конечно!

— А что ж удивляться, — говорил торговец в двубортном пиджаке и в белом фартуке, вышедший из подвальчика Лубянского пассажа, где у него была торговля квасом и водами, — что ж удивляться, когда все управители — немцы.

— Россия уж такая страна, что ею всегда кто-нибудь чужой управляет, — сказал интеллигент в шляпе, с презрительным выражением.

— Подожди, не век им командовать… Когда-нибудь народ проснётся. Он расчешет!..

— Ух! — воскликнул приказчик из мясной лавки, с толстыми кулаками и с нарукавниками из лаковой кожи. Он слышал только последнюю фразу о том, что народ проснётся и кого-то расчешет, и, ещё не зная, кого будут расчёсывать, напряг кулаки и плечи, как бы просившие работы. — У-ух! — повторил он, замотав головой и задвигав здоровыми плечами так, что от него все посторонились, а какая-то старушка неодобрительно сказала:

— Чего ты, как жеребец!..

— У-ух! — опять повторил приказчик со зловещим завыванием, как будто ему понравилось это восклицание, очевидно вполне выражавшее его внутреннее состояние.

— Вон, народ куда-то пошёл! — крикнул мальчишка босиком и в облупившемся лаковом поясе и кинулся вниз к Театральной площади.

Толпа колыхнулась и бросилась врассыпную туда же.

— Куда идут? Манифестация, что ли? — спрашивали беспокойные голоса в толпе и сейчас же присоединялись, ещё не зная, куда и зачем идут, но уже чувствуя в себе беспричинное возбуждение.

Вдали над толпой подняли портрет, все бросились смотреть, чей.

— Верховного… Николая Николаича!.. — раздались голоса.

— На него вся надежда. Он только один русский и есть.

— За то-то его немка, знать, и не любит! — слышались голоса со всех сторон.

И чем больше раздавалось таких восклицаний, тем больше каждому хотелось высказать что-нибудь соответствующее общему настроению толпы.

— Она, известно, всё переносит… Небось, все бумаги через неё идут.

— А то как же — ж е н а! — сказал какой-то купец, шедший с толстой супругой, которая всё останавливалась и говорила, чтобы он не лез в толпу. — Жена (он выговаривал — жана), она завсегда норовит по-своему гнуть. А немка — тем больше.

— Тут и без этой немки у нас немцев на каждой тумбе по три человека сидит. Вишь, коммерсанты как расстроились, все магазины ихние!

— У-ух!.. — послышалось опять восклицание в глубине толпы.

— Они и тут, небось, шныряют, слушают…

В одном месте послышались крики и возмущённые голоса. Оказалось, что какого-то интеллигента в шляпе с рыжими волосами и в очках приняли за немца и ходили за ним, подозрительно приглядываясь к нему, в то время как он возмущённо кричал, что обратится к полиции, если его будут оскорблять гнусными подозрениями.

— Дурак, — сказал кто-то из толпы, — пустил бы матом как следует, сразу бы и разъяснилось, ежели в самом деле не немец.

— На Красную площадь, знать, пошли?

— Как будто туда.

Действительно, огромная, уже в несколько тысяч толпа, гудя возбуждённым говором, входила в Иверские ворота, выливаясь на площадь. На памятнике Минину и Пожарскому уже виднелись издали маленькие фигурки людей, которые размахивали руками, очевидно, что-то говорили, обращаясь к толпе. И сейчас же по тому направлению врассыпную бросились люди, чтобы захватить места поближе к памятнику.

Оттуда долетали только неясные отдельные слова:

— Измена… Мясоедовщина!.. У нас в тылу шпионы… На фабриках народ травят!..

— А монахиня-то эта, сестра царицына, тоже, небось, р а б о т а е т?…

— А как же, для отвода глаз постриглась. Будь спокоен, у них всё учтено.

— Говорят, немецкого прынца у себя прячет, — сказал кто-то.

Но тут все отвлеклись, и толпа опять колыхнулась в сторону памятника. Оттуда ясно донеслось:

— Русский народ проснётся и потребует!.. Заявит о своей воле к победе! Ура! Россия — освободительница… славянство… Ура!