Черняк вышел после обеда со своим младшим товарищем из ресторана.

— Савушка, пойдём на реку, — сказал он, обращаясь к своему спутнику. — Я люблю вечером бывать на реке, там хорошо думается.

Черняк шёл по тротуару под молодыми липками рядом с Савушкой.

— Ты знаешь, — вдруг в волнении проговорил Савушка, — я сейчас едва сдерживался, чтобы не дать по физиономии этому франту, который сидел за соседним столом.

— Ты очень много расходуешь энергии, — заметил Черняк чуть насмешливо, — так поступает только тот, кому не для чего её беречь.

— Я не могу, меня возмущает тупое самодовольство и наглость этого привилегированного солдафона. Ты слышал, как он сказал «хамство»?

— Ну и что же?

— Как что же? Я едва сдержался.

— Вот ты увлекаешься Толстым, но это, по-видимому, мало приносит тебе пользы.

— То есть?

— Толстой учит обузданию страстей, а ты готов придраться к каждому случаю, чтобы с оружием в руках защищать свою честь от воображаемого оскорбления.

— Как от воображаемого? — сказал в волнении Савушка. — Он же сказал «хамство»!

— Это сказано без адреса, а с адресом он, как благоразумный человек, сказать не решился, и нужно пойти навстречу его благоразумию.

— Как я тебе завидую!

— В чём это?

— В том, что ты — всегда ты. Всегда поступаешь так, как ты и должен поступать. Я изо всех сил стараюсь научиться у тебя этому — переделать свой характер, и у меня ничего не получается.

Говоря это, Савушка с досадой интеллигента на глупую формальность поднимал к козырьку руку в ответ отдававшим честь солдатам, которые встречались на каждом шагу и испуганно сторонились. Солдаты виднелись всюду: у ворот деревянных уездных домов с калиткой и навозным двором, на лавочках, где они сидели с кухарками.

— Я скажу тебе секрет, — проговорил Черняк, чуть улыбнувшись одними губами и сощурив устремлённые вперёд через очки глаза. — Никогда не расходуй себя на частные случаи, не имеющие отношения к твоей основной цели.

Вдали слышалось хлопанье пастушьего кнута — это с луга гнали стадо в город.

Черняк остановился на деревянном мосту и, облокотившись на перила, стал молча смотреть вдаль.

Мелкая речка под мостом с видным каменистым дном загибалась между травянистыми луговыми берегами и, отливая серо-лиловой сталью от заката, казалась полноводной.

На давно убранном лугу с кучкой стогов виднелся огонёк и бродили спутанные лошади.

— Легко сказать — «основная цель», — проговорил Савушка, который тоже облокотился рядом с Черняком на перила и некоторое время молчал, глядел в вечерние луга. — Вот моя основная цель — переделать себя, свой паршивый характер…

— Это опять частный случай, и как таковой он не может являться основной целью. Характер можно переделывать для ч е г от о, а не вообще. Это всё равно, что самого себя стараться поднять за волосы. Тебе нужно как следует заглянуть в экономические науки, познакомиться с законами развития общества, чтобы уметь учитывать условия окружающей тебя реальности. Иначе ты всё будешь высасывать из себя и скоро засохнешь.

— Хорошо, — сказал Савушка, — вот нас сейчас окружает реальность: солдат сотнями тысяч гонят на бойню из-за интересов буржуазии, тупое офицерство разыгрывает из себя героев, такое ничтожество, как этот поручик Ливенцов, имеет над тобой всё-таки власть, как старший в чине… Что ты сделаешь с такою реальностью?

— Думаю, что мы кое-что сделаем с ней, к о г д а п р и д ё т в р е м я. Умный человек отличается от глупого тем, что он разбирается в обстановке, чувствует, когда приходит время, и использует его, не тратя лишних слов и чувств раньше срока, — ответил Черняк, всё так же через очки глядя в туманную даль лугов.

Солнце уже село. Через мост прогнали стадо, и в тихом вечернем воздухе, как летом, запахло дорожной пылью и парным молоком от коров.

Приятели прижались к перилам и ждали, когда пройдёт стадо. Коровы, стеснившись на мосту в плотную массу, толкаясь боками и кладя головы на спины передним, проходили по мягкому настилу размочаленных досок моста, поднимая пыль своими плоскими копытами.

Последним прошёл пастух с длинным кнутом на плече. Он несколько раз оглянулся на стоявших офицеров.

— Меня приводит в отчаяние одна мысль, — сказал Савушка, когда стадо прошло и они опять могли разговаривать.

— Какая?

— Вот человечество дошло до определённой ступени развития. В течение целых веков отдельные личности, поднимаясь высоко над своей современностью, вели человечество вверх от животного к…

— К богу?… — подсказал, усмехнувшись, Черняк.

— Не к богу, а к совершенству. И вдруг начинается война, и все усилия веков, все достижения гениев отметаются, и торжествует и п о б е ж д а е т тупая сила толпы, вроде вот таких Ливенцовых. Разве ты не видишь, что сейчас этот Ливенцов чувствует больше прав на существование, чем тот же Толстой? Такие субъекты мнят себя первыми фигурами и действительно имеют власть. Эта власть ведет к снижению всех человеческих завоеваний. Тогда как герои духа, создатели настоящих ценностей, отходят на задний план, и в реальной действительности какой-нибудь городовой имеет власти больше, чем тот же Толстой.