Молодые же, в особенности из тех, кто победнее, прежде всего видели, что господишки почти все устроились лучше их — кто в нестроевые части попал, кто на оборону работает, а кто и вовсе увильнул, потому что власть в их руках.

К этому ещё прибавлялось злобное чувство своего права считать всех, а в первую голову помещиков, виноватыми в том, что их гонят, может быть, кровь проливать. И шевелилось туманившее мозг злобное чувство при мысли, что не век же этим дармоедам сидеть в своих хоромах, придётся когда-нибудь рассчитаться…

Это настроение проявилось теперь во всей силе. При встрече с помещиками мужики угрюмо сворачивали с дороги или отводили глаза.

А потом, на Ильин день, у Житникова обтрясли в саду яблони, и кто-то привязал его быку на хвост ящик из-под яблок, так что бык летел по всей деревне с этим ящиком, наводя на всех ужас.

Призывные младших возрастов целыми ночами ходили с гармошкой, притворяясь пьяными и нагоняя на себя куражу, нарочно перед усадьбами орали песни, гонялись с камнями за лаявшими на них собаками. И видели, что вместо прежнего окрика управляющего или старосты в усадьбах стояла пугливая тишина. А на деревне громче раздавались песни, и хрустел под сапогами сухой старый плетень помещичьего сада, да трещали ломаемые ветки яблоней и груш.

Все помещики, притаившись в усадьбах, с замиранием сердца ждали, когда призванных увезут совсем и можно будет вздохнуть свободно.

Деревенские ребятишки бегали на железную дорогу смотреть, как мимо станции, не останавливаясь, проносились поезда с товарными вагонами, нагруженные, точно скотом, солдатами, которые смотрели из раздвинутых дверей, сидя на нарах из новых досок.

И когда они проезжали в незнакомых местах через неизвестные станции и видели обращённые на себя взгляды женщин, то звонче заливалась растягиваемая на все меха гармоника, и каблуки отбивали частую дробь на пыльном вагонном полу.

На войну сразу ушло много народа. После отъезда призванных деревня осиротела и вся жизнь замерла. Полевые дороги, наглаженные до блеска колёсами во время возки хлеба, теперь опустели и затихли.

Молодых мужиков почти не осталось. Только приехавший из Питера Алексей, сын Степана-кровельщика, — читавшего псалтирь по покойникам и мечтавшего о хороших местах, — ходил по деревне как ни в чём не бывало.

Когда у Степана спрашивали, почему его сын не идёт на войну, Степан в закапанных краской котах, вытирая тряпочкой как всегда слезящиеся глаза, отвечал, что сын работает на заводе на оборону.

— Пристроился, значит, — замечали с недоброжелательной усмешкой мужики, — на манер господишек? — И добавляли: — Оно, конешно, так много способней…

Бабы ходили, как потерянные, и притыкались к каждому, кто мог посочувствовать, успокоить, а главное, рассказать насчёт войны: долго ли она протянется и скоро ли будет мир.

Особенно часто собирались около избы старика Софрона, который был в молодости на турецкой войне.

Он, как всегда, с уважением отзывался только о прошлом, а на настоящее смотрел с презрением. Так же и на эту войну он смотрел с презрением, как на пустяковое дело.

— Какая теперь война, — говорил Софрон, сидя на завалинке своей избы, седой, с длинной волнистой бородой и в стареньком кафтанишке, накинутом на плечи, — нешто теперь могут по-настоящему воевать. Теперь народ пошёл кволый, слабый, а у нас в полку были солдаты, которые лошадиные подковы разгинали, — вот это была сила!

Он говорил это, не обращая внимания на стоявших вокруг него слушателей, баб и мужиков, а как бы сам с собой, а когда же его спрашивали, отвечал, не глядя на спросившего:

— Да и кому воевать-то, когда доктора половину отберут в негодные.

— А половина на оборону работать будет, вроде Алексея, Степанова сына, — подсказал кто-то.

— Вот, вот.

— Мы, бывало, одними сухарями живы были, а кухня обозная, горячая пища, как у господ. Нешто на войне можно горячую пищу, с неё расслабление одно, а силы никакой. Где ж ему воевать, когда он щами живот налил.

— Значит, долго не провоюем? — с надеждой спрашивали бабы.

— Только народ зря прогоняют, да овёс останется неубранным.

— Овёс-то, шут с ним, уберёмся как-нибудь, только бы мужики остались целы.

— Все будут целы, — недовольно говорил Софрон, — мы в атаку ходили, саблями рубились, а теперь из-за бугра стреляют — в белый свет, как в копеечку. В кого стреляют, они и сами не видят.

— Дай-то господи, может, и вправду ещё живы останутся, — вздыхали бабы.

— Мы по двадцать лет служили, — продолжал Софрон, глядя перед собой в пространство, — вот и знали службу. А теперь он три года послужил — уже солдат. А за три года он ещё и к ружью-то не привык. И опять же мы с турками воевали, турок — он зверь. А с немцами — какая война? Они щуплые, на манер наших господишек, кость белая, тонкая.