— Вот оттого-то и гонят нас, как баранов, — злобно проговорил Захар Кривой, моргая своим бельмом. — Нас, дураков, куда ни погони, мы всюду попрём.

— Это тоже верно, — сказал Фёдор, покачав головой и почесав под шапкой.

— А присягу зачем я принимал? — почти выкрикнул Софрон, не слушая Захара и гневно, как пророк-обличитель, глядя на Алексея Степановича.

— Дураков чем ни поддень — всё хорошо. Сейчас всех погнали — нас не спросили. Куда, зачем — никому не известно. Вот ты знаешь, за что сейчас воюют? — обратился Алексей Степанович уже прямо к Софрону со всей серьёзностью, оставив шутливый тон.

— Как за что воюют? — переспросил растерянный Софрон. — Солдату нечего раздумывать, раз он присягу принимал. Солдата против отца родного пошлют, и то должен идти. Вот как у нас рассуждали! — закончил Софрон, победоносно запахнув полу на колене, и окинул взглядом всех слушателей.

Собравшиеся насторожились и нерешительно поглядывали на Алексея Степановича — что он?

— Ну, значит, по-дурацки рассуждали, только и всего, — сказал спокойно Алексей Степанович, натягивая за ушки голенище сапога.

Все с облегчением засмеялись и уже открыто стали глумливо поглядывать на Софрона, который чувствовал, что теряет свой авторитет, и растерянно оглядывался.

— Генералы да помещики на таких дурачках и ехали. Они от войны, небось, неплохо пользовались. Вишь, вон, какие усадьбы, — тоже, небось, когда-нибудь генералы тут были, — сказал Алексей Степанович. — А ты хоть одну красненькую заработал на ней, на войне-то?

И так как Софрон в негодовании не находил слов для ответа и молчал, кто-то сзади проговорил:

— Вот так припечатал!..

И все стали понемножку отходить от Софрона и пересаживаться ближе к Алексею Степановичу.

— Вот уж правда, народ — дурак, задолбили ему в голову, он и прёт, сам не зная куда, — сказали бабы.

— Всё старичков слушали, думали: много жил, много знает. А они только мозги забивают.

— Подожди, мозги скоро у всех прочистятся, — загадочно сказал Алексей Степанович.

— Тоже хоромы наживёшь? — иронически спросил уже всеми покинутый Софрон.

— Мы наживём, будь спокоен — не промахнёмся. Для всех хоромы выстроим.

— А этих генералов… ух, разделаем! — сказал угрожающе Захар Кривой, и бельмо его глаза как-то зловеще сверкнуло. — У нас, брат, они не наживут.

— Не все наживают, есть которые и душу спасают. Вот наша помещица в монастырь ушла и лазарет у себя устроила, — сказал Софрон, — и опять же барин Левашов… от него никто зла не видел.

Но его уже никто не слушал, завалинка около него была пустая, и все перебрались к Алексею Степановичу.

— На нашей шее душу-то спасают… — крикнул Захар и прибавил: — А кто ребятам лоб забрил? Твой барин Левашов постарался!

— Говорят, человек по триста в день закатывал, а сам свадьбу на днях справляет, дочь отдаёт… — сказал Фёдор, покачав головой.

— На радостях, что мужиков на войну гонят?

— Вот, вот. Им чем больше мужиков и рабочих угонят, тем лучше, а то боятся, что бунтовать будут.

— А будущий зять-то левашовский, из офицеров, не успел приехать, ещё никаких правов не имеет, а уж Сенькиного малого в саду поймал и нагайкой отлупил ни за что ни про что.

— Все они, черти, хороши…

Через неделю Алексей Степанович уехал. А призванных разместили в товарных вагонах и повезли неизвестно куда.

По дороге призванные выбегали на станциях за кипятком, заполняя платформы вокзалов своей серой массой.

На одной из станций разбили винную лавку и напились. Тяжёлое настроение прошло, и пошли пляски и песни.

— С народом не страшно и смерти в глаза глянуть! — кричал заглянувший запасный с изрытым оспой лицом, размахивая на платформе руками, как будто он шёл по тоненькой дощечке и старался сохранить равновесие.

— Ещё с месяц на ученье походишь, рано умирать собрался, — отвечал ему другой, хмурый, с обветренным лицом.

Вся платформа вокзала была забита массой галдевших солдат, которые никого не слушали и не хотели никуда идти.

Вокзал окружили высланные вооружённые солдаты и начали оттеснять к выходу на площадь галдевшую и оравшую толпу.

— Нас, брат, теперь ружьём не испугаешь, всё равно на бойню гонят. Там умирать ли, тут умирать — один чёрт, а поплясать последний раз нам не запретишь! — говорил бородатый запасный с гармошкой, когда солдат охраны оттеснял его с платформы горизонтально взятым в обе руки ружьём.