Шрифт:
— Ладно, гоните, пейте кровь! — кричал разгулявшийся рябой, сорвав с головы шапку. — Только воротимся — пощады не жди. Ух, разнесём!
И когда оцепленные запасные шли уже по городской площади у каменных рядов, он продолжал кричать:
— Мы помирать идём, а они, вишь, глазеют! — И он указывал на купцов, стоявших в дверях рядов. — Мы им пузо выпотрошим!
— Подумал бы, куда идёшь — а такие безобразия позволяешь себе, — сказал один купец с длинной рыжей бородой и в сапогах с низко опустившимися голенищами.
— Мы-то думали, вы теперь подумайте! Гысь, толстопузые!
Растерявшаяся охрана под предводительством молоденького офицера, светловолосого, с румяным лицом, бросалась то в одно место толпы, то в другое, в зависимости от того, где больше скандалили. Молоденький офицер пробовал уговаривать.
— Пахом, будет тебе, ведь честью просят, — говорили наиболее трезвые и смирные мужики, обращаясь к развоевавшемуся рябому.
Кто-то из солдат поднял камень с мостовой и бросил им в окно магазина. Стекло со звоном рассыпалось мелкими осколками на асфальтовый тротуар.
По рядам солдат точно пробежала искра. Купцы мгновенно исчезли, и двери магазинов с испуганной торопливостью начали закрываться.
— А, толстосумы, испугались! — заревел, уже не помня себя, рябой и, обернув руку полой шинели, сбежал с мостовой и со всего маху ударил по стеклу магазина, мимо которого проходил.
— Вали, ребята! Пошло всё равно помирать!
Все точно ждали этого возгласа и кинулись по лавкам. Перейдя границу дозволенного, запасные с остервенением набросились на полки с товарами, били окна и ломали прилавки с такой ненавистью и злобой, которых полчаса назад нельзя было ожидать от этих добродушных, пьяных и весёлых людей.
На улице раздался ружейный залп. Это светловолосый офицер дал команду выстрелить в воздух.
Всё притихло. Из лавок каменных рядов стали один за другим выбегать сразу протрезвевшие солдаты и, перескакивая через выброшенные и поломанные ящики и круглые куски сукна, покорно и послушно становились в строй.
— Это вот рябой, он всё затеял, — говорили все наперебой подошедшему строгому унтер-офицеру с густыми усами.
— Выходи сюда! — крикнул тот рябому. — Три шага вперёд, шагом арш!
Рябой вдруг присмирел, почувствовав, что его выдали; он вышел с бледным испуганным лицом.
— Становись отдельно, пойдёшь под конвоем! — сказал унтер-офицер и, взяв под козырёк, доложил об арестованном подошедшему офицеру.
Рябого поставили отдельно под конвой двух солдат с винтовками. И когда все тронулись вдоль по улице, то те, кто указывал на рябого как на виновника, теперь говорили по адресу унтера:
— Ладно, погоди, на фронт приедем, мы тебе пропишем, пилюлю в затылок пустим. А то народ на бойню гонят, а он для начальства старается.
И когда шли всей серой массой, с тяжёлым гулким стуком сотен ног, то чувствовали, что они всё могут разнести. Но каждый думал сделать это потом, в будущем, и в каком-то другом месте, а не сейчас.
XVII
Левашовых объявление войны застало за приготовлениями к свадьбе. Выдавали младшую дочь Марусю, сестру Ирины, за молодого, только что произведенного в поручики офицера Аркадия Ливенцова.
После свадьбы молодые должны были уехать в Петербург, а остальная молодёжь тоже вся поднималась с места для осеннего ученья или службы. Приготовления к свадьбе носили грустный характер.
Тем более что была возможность скорой отправки на фронт будущего мужа Маруси. Несмотря на связи и свою практическую жилку, Ливенцов пропустил время для устроения в тылу или при штабе полка.
Он был по-военному строен, в особенности когда ходил летом в коротком белом кителе с золотыми погонами. Волосы, тщательно причёсанные на косой пробор, открывали просторный белый лоб.
В дамском обществе он был всегда весел, забавен, шаловлив, как избалованный ребёнок. Старые дамы были от него в восторге и говорили, что он прелестный мальчик и что судьба послала в его лице Марусе редкое счастье.
Только сам старый Левашов ничего не говорил и, замкнувшись, ходил по своему кабинету, заложив руки в карманы бархатной домашней куртки.
Ирина не приехала из Москвы на свадьбу. Говорили, что она больна. Но ей просто тяжело было после пережитого ею крушения собственного счастья с Митенькой Воейковым быть свидетельницей чужого счастья.
Ольга Петровна прислала поздравления и цветы невесте из Москвы.
День свадьбы был пасмурный, холодный, И в большом доме, где шли последние приготовления и постоянно открывались и закрывались двери, было холодно.